Народные сказки о богатырях русского эпоса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чаще всего в сказках на небылинные сюжеты упоминаются Илья Муромец и Алеша Попович. Выше мы видели, что к имени Ильи приурочены многие небылинные сюжеты и эпизоды. Они входят в состав сложных сказок об Илье, где вступают в различные композиционные связи с сюжетами и эпизодами, заимствованными из былин.

Имеются случаи прикрепления к имени Ильи Муромца сюжетов героической сказки и без объединения их с былинными. Так, в Омской области был записан, по сообщению В. А. Василенко, «краткий рассказ о том, как Илья Муромец пахал землю на Змее, после чего остались громадные рвы, якобы сохранившиеся и до наших дней»,[138] т. е. сюжет сказки-предания о Никите (Кирилле) Кожемяке.[139]

Популярен в сказках и Алеша Попович. В сказке «Кузьма скоробогатый»[140] Алеша Попович дважды побивает по целому вражескому войску. В конспектированной записи о силаче и его спутниках Усыне и Горыне, помещенной во втором томе «Сборника великорусских сказок из Архива Русского географического общества»,[141] имя Алеши Поповича придано главному герою, которому удается расправиться с мужичком с ноготок, вредящим герою и его товарищам.[142]

Главным героем сказки Алеша Попович является и в интересной записи, произведенной Л. В. Домановским в 1938 году в Калининской области от 14-летнего колхозного пастуха.[143] В сказке объединены два сюжета: о том, как герою (в данной сказке — Алеше Поповичу) остроумно удается выполнить трудные задания, назначенные ему его отцом с целью погубить его, и о победе героя над Змеем с помощью чудесных спутников Горыни, Усыни и Морыни. Упоминается Алеша Попович и в сложной сказке, объединяющей сюжеты №№ 313, 576, 590 по указателю Н. П. Андреева и записанной от современного сказочника И. Ф. Ковалева.[144]

Во всех этих случаях персонаж, получивший имя Алеши Поповича, является положительным героем сказки, наделенным смелостью и смекалкой. Однако некоторые отрицательные черты морального облика Алеши Поповича в былинах привели к прикреплению его имени к другого рода действующим лицам.

В сказке «Василий-царевич и Елена Прекрасная»[145] именем Алеши Поповича наделен клеветник, оговаривающий жену Василия-царевича, Елену Прекрасную, в неверности. В конце сказки Алеша разоблачен и расстрелян. В сюжетной ситуации чувствуется смутное припоминание былины «Алеша Попович и сестра Сбродовичей-Петровичей». Ту же ситуацию и с тем же участием Алеши Поповича находим в сказке «Данило Бессчастный»,[146] где Алеша наделен эпитетом «бабий пересмешник», часто встречающимся и в былинах.

В неприглядной роли интригана изображен Алеша Попович и в белорусской сказке «Иван Прекрасный и князь Ладымяр»,[147] представляющей особый вариант сказки о Даниле Бессчастном — с припоминанием былинного сюжета «Данила Ловчанин». Алеша Попович, именуемый в сказке просто Алешкой, сперва наговаривает князю Владимиру на Ивана Прекрасного, что он будто бы обижен на князя, у которого не выслужил «ни платья цветного, ни слова доброго». Затем, когда Иван женится на Алене Сиволабовне, Алешка доносит князю, что Иван нажил себе жену, краше которой в свете нет. Это побуждает князя дать Ивану опасное поручение (достать «самограйные гусли»), выполнение которого должно погубить героя (ситуация «Данилы Ловчанина»). В этой сказке Алеша получает выразительную характеристику — «легок на язык, сладок на слова».

Значительно реже появляется в сказках на небылинные сюжеты Добрыня Никитич. Вместе с Алешей Поповичем он фигурирует в одной вятской сказке (записанной еще в 1870-е годы), где они оба оказываются победителями Идола Идолыча.[148] В сказке имеются отдельные припоминания об Идолище Поганом, объединенные со сказанием о Вии (брови Идола подымают семью вилами, чтобы он мог увидеть своих противников).[149]

В некоторых сказках богатыри русского эпоса упоминаются только в завязке и в дальнейшем развитии действия участия не принимают. Так, в двух вариантах сказки о Балдаке Борисьевиче, испытавших на себе заметное воздействие былинного эпоса,[150] в самом начале выводятся: в первом — Илья Муромец, во втором — Илья и Алеша Попович. Изображен пир у князя Владимира. На пиру идет речь об ответственном поручении, которое князь предлагает выполнить (увести у султана коня, убить кота-бахаря, самому султану в глаза наплевать). В первом варианте вызывается выполнить поручение Илья Муромец, но дочь князя предлагает Балдака, которого следует искать по кабакам (припоминание известной ситуации былин о Василии Игнатьеве). Во втором варианте сам «стар казак» Илья Муромец указывает на Балдака (в данном варианте — Булдака) как на возможного исполнителя «службы великой», а за Булдаком в кабак идет Алеша Попович. Но Булдак прогоняет Алешу. Тогда идет в кабак Илья Муромец и приводит Булдака к князю. Далее ни тот, ни другой богатырь уже более в сказке не действуют.

Из сказанного видно, что и в сказках, построенных на сюжетах типично сказочных — волшебно-фантастических и новеллистических, кроме того, что в них выступают богатыри былин в роли второстепенных и эпизодических персонажей, встречаются некоторые отражения былинных ситуаций, эпизодов и образов даже тогда, когда обычные герои этих эпизодов в былинах не выведены и имен их нет.

Приведу еще примеры. Припоминания из былины о Ставре находим в сказках «Василиса Поповна» и «Царица-гусляр»,[151] из былины о Садко — в сказках «Мужик и водяной»[152] и «Об Иване бессчастном»,[153] припоминания из «Дуная» — в сказках «Как князь Владимир женился»[154] и «Князь киевский Владимир и Илюшка, сын Матросов»,[155] из былин о Василии Окуловиче — во многих сказках.[156] Припоминания из былин о Василии-пьянице мы видели в вариантах сказки о Балдаке, находим также в вологодской сказке «Про царя и про Михайлу Трунщикова».[157]

Образ Идолища Поганого как врага героя встречается в сказках часто, порой с теми же чертами, что и в былинах: о трех головах, о шести, о девяти,[158] чудовищно прожорливого.[159] Аналогично былинам бывает изображено и столкновение героя с Идолищем (характерный диалог, способ поражения Идолища героем).

Но все эти случаи былинных реминисценций — явление уже иного порядка, чем то, которое рассматривается в данной работе. Вопрос здесь касается характера воздействия былинного эпоса на сказку, которое проявляется в ее композиции и стилистике, а это — часть общей проблемы взаимодействия обеих эпических жанров, живших бок о бок в устной традиции.[160]

Глава II

СКАЗКИ И ПРЕДАНИЯ О БОГАТЫРЯХ РУССКОГО ЭПОСА В ФОЛЬКЛОРЕ ДРУГИХ НАРОДОВ СССР

1

Как уже говорилось в начале работы, в устной поэтической традиции многих народностей СССР тоже встречаются рассказы, героями которых являются богатыри русских былин и в которых отразились сюжеты или отдельные эпизоды былинного эпоса. Большинство этих устных рассказов носит характер сказок, некоторые близки к типу преданий и легенд.

Наличие в фольклоре народов СССР сказок о богатырях русского эпоса несомненно заслуживает внимания. Если сказки о былинных богатырях занимают видное место в русской народно-поэтической культуре, способствуя широкому распространению образов русского эпоса, то тем более велико их значение в поэтической культуре других народов. Былины в их классической стихотворной форме почти не усваивались в национальном фольклоре даже самыми ближайшими соседями русских в районах активного бытования былин. По крайней мере нам известны лишь немногие случаи, когда среди иноязычного населения находились отдельные лица, знавшие и исполнявшие русские былины на своем языке. В сборнике Ф. В. Плесовского «Коми мойдъяс, сьыланкывъяс да пословицаяс» (Сыктывкар, 19 %) опубликована на стр. 193–197 былина об Илье Муромце.[161] Это довольно длинная былина в 187 стихов на сюжет «Илья Муромец и Идолище», записанная примерно в середине 1920-х годов на Печоре.[162] В те же годы, по сообщению Л. К. Микушева, поэтом В. Т. Чисталевым был записан на коми языке фрагмент эпического сказания о Федоре Тироне-змееборце. Сам А. К. Микушев слышал и записывал в 1956–1957 годах на Печоре и верхней Вычегде эпические песни о Красивом Романе («Мича Роман») — сюжет былины-баллады о князе Романе и его жене Марье Юрьевне. О том, что среди коми есть сказители, поющие русские былины на своем языке, слышал во время своих поездок А. Д. Григорьев. Один крестьянин из Усть-Цильмы говорил ему, что на Печоре в Красноборской волости «поют старины и зыряне, но на зырянском языке… поют, например, про Платона-казака, Илью, Добрыню, Ивана».[163] Но сообщение это осталось в те годы непроверенным.

В 1930-е годы в Сегозерском районе Карельской АССР был известен карел Т. Е. Туруев, хорошо знавший русские былины и исполнявший их не только по-русски, но и по-карельски.

Значительно чаще случаи исполнения отдельными представителями некоторых народностей СССР былин и близких к ним произведений других эпических жанров на русском языке. Еще П. Н. Рыбниковым были записаны в дер. Прятки Святозерской волости Петрозаводского уезда от карелки Дмитриевой былина о Святогоре, побывальщины об Илье Муромце и Идоле-богатыре (т. е. Идолище) и о Дюке и эпический духовный стих «Оника-воин».[164] От другого представителя карельского народа, Василия Лазарева, крестьянина дер. Кяменицы Повенецкого уезда, Рыбников записал пять былин и две старших исторических песни.[165] К сожалению, об этих исполнителях Рыбников почти никаких сведений не дал, не сообщал ни о происхождении их былинного знания, ни о том, не сказывали ли они оба известные им сюжеты на карельском языке и в какой именно форме и т. п. Упоминая о Дмитриевой как исполнительнице, он только сообщает, что Святозерская волость, расположенная поблизости от границы с Финляндией, наполовину была населена карелами.[166] Факт этот важен: через Дмитриеву некоторые сюжеты и образы русского эпоса могли стать известными ее землякам-карелам.

О знакомстве карел с былинами П. Н. Рыбников говорит в своей «Заметке собирателя»: «Прежде я полагал, что карелы совсем не знают былины; но после убедился, что они, растеряв и позабыв свои лирические и эпические песни,[167] переняли из русских первые и отчасти последние. В настоящее время я лично знаю кареляка и карелку, которым известны старины: Василия Лазарева из дер. Кямениц Повенецкого уезда и Дмитриеву из дер. Пряток Петрозаводского уезда. Кроме того, я слышал об одном старике кареляке из Святозера, который будто бы помнит много былин».[168]

Карел Т. Е. Туруев, исполнявший былины на карельском языке, передавал их, как уже было сказано, и по-русски.[169]

Отдельные случаи исполнения русских былин иноплеменными соседями русских в районах живой эпической традиции наблюдались и у некоторых других народностей. В 1928 году Е. В. Гиппиусом и З. В. Эвальд на Мезени в коми деревне Латьюга, граничащей с русским селением Вожгоры, был записан фрагмент былины «Василий Буслаевич», спетый коми сказителем на русском языке.[170] Знание былин встречалось эпизодически и среди обруселых ненцев на Печоре, исполнявших былины только по-русски.[171] Автору данной работы в 1929 году в Усть-Цильме тоже встретилась ненка, исполнившая, правда очень путано, былину об Илье Муромце и Соловье-разбойнике.

Все отмеченные случаи, свидетельствуя о проникновении русского эпоса в иноязычную среду, показывают и возможности дальнейшего, более широкого распространения в ней былинных сюжетов, образов богатырей, рассказов об их подвигах и похождениях. Карелы, коми, ненцы, знавшие русский язык, могли знакомиться с образами русского эпоса непосредственно из устной традиции, слушая исполнение былин в их классической форме. Некоторые, как мы видели, усваивали их и исполняли на русском же языке. Но те же сказители могли если не перекладывать усвоенные ими по-русски былины на свой язык, сохраняя былинные стиль и стихотворный склад (такие случаи, мы видели, были исключительными), то пересказывать содержание былин прозой в виде побывальщин и сказок. Такой путь более широкого проникновения русского эпоса в иноязычную среду — наиболее естественный и закономерный. Другой путь — усвоение от русского населения былинных сюжетов, переданных уже не в форме классической былины, а прозой, как побывальщины или сказки. Очевидно, на основе таких именно прозаических пересказов и складывались у народов СССР в местах, где собственно былинной традиции не было, различные сказки и предания о героях русского эпоса.

Сказки и предания о былинных богатырях, как уже было сказано в начале книги, известны у белорусов, украинцев, эстонцев, карел, финнов, коми, удмуртов, марийцев, чувашей, мордвы, якутов, латышей, эвенков. Записей не очень много. Сейчас в поле моего зрения имеется 20 опубликованных вариантов (многие в русских пересказах) и 26 рукописных в точных переводах на русский язык. Сравнительная скудость выявленных материалов еще не говорит о малой распространенности подобных произведений. Во-первых, еще не все, что имеется в этой области — и в архивохранилищах, и в частных собраниях — мне удалось получить. Так, в архивохранилищах Украины, наверное, найдутся еще сказки об Илье-Муромце, кроме опубликованных. В чувашском фольклоре известны мне пока лишь сказка об Илье Муромце и Соловье-разбойнике, изложенная В. Магнитским в его книге «Материалы к объяснению старой чувашской веры» (Казань, 1881), и запись сказки на тот же сюжет в архивном собрании Н. В. Никольского.[172] Возможно, что имеются в местных архивах и еще записи. По сообщению М. Г. Воскобойникова, записи сказок о богатырях русского эпоса производились не раз и от эвенков, но пока мне стал известен лишь один вариант. Во-вторых, предполагаю, что наличие в национальном фольклоре сказок и преданий с отзвуками русского эпоса недостаточно привлекало к себе внимание собирателей фольклора и фиксировалось часто мимоходом, порой в связи с этнографическими изысканиями, как это мы видим, например, у В. Магнитского и Гр. Верещагина.

Все же материал, которым мы располагаем, достаточно показателен и позволяет сделать некоторые выводы.

Как и в отношении русских сказок о былинных богатырях, основной вопрос, который должен быть поставлен при изучении данного явления в национальном фольклоре, это вопрос о соотношении идейного содержания этих сказок с идеологией героического эпоса и о сочетании в них эпического повествования со сказочным. Кроме того, существенным в изучении именно нерусских сказок о богатырях представляется вопрос о национальной специфике сказок различных народностей.

2

Огромное большинство иноязычных сказок на былинные сюжеты связано с образом Ильи Муромца. Только у карел и коми встретились сказки, основанные на сюжетах о Добрыне Никитиче, а у карел еще и сказки, отразившие сюжет былины о Дюке Степановиче. Наличие у карел и коми сказок, специально посвященных не только Илье Муромцу, но и другим богатырям, обусловлено, конечно, культурными взаимоотношениями этих народов с русским как раз в местах наиболее интенсивной былинной традиции. В сказках других народностей тоже порой упоминаются и другие богатыри — Добрыня, Алеша Попович, часто Святогор, иногда сказки используют сюжеты об этих богатырях и отдельные эпизоды из былин о них, но всегда увязывают все это с Ильей Муромцем.

Так, в белорусской сказке, записанной С. И. Василенком в 1949 году в Гомельской области, после рассказа о победе Ильи над Соловьем-разбойником следует совсем кратко изложенный эпизод о бое Ильи с неким богатырем (очевидно, чужеземным), вызывавшим киевских богатырей на единоборство. Сперва едут против него один за другим Алеша Попович и Добрыня, и оба погибают. Тогда едет Илья и побеждает богатыря.[173] В этом эпизоде нетрудно увидеть смутное припоминание былин о заставе богатырской и бое Ильи с богатырем-нахвальщиком.

В якутскую сказку об Илье Муромце, сообщенную И. А. Худяковым,[174] вставлен пересказ сюжета «Алеша Попович и Тугарин» (в сказке он именуется «Смерть Тамарович»). Сюжет в основном пересказан традиционно, лишь с некоторыми своеобразными деталями. Например, Смерть Тамарович дважды пытается на пиру убить Алешу — бросает в него сперва меч, затем, после второй насмешки Алеши над его прожорливостью, — стальную шляпу с острыми краями; утром в день поединка Смерть Тамарович взлетает вверх на огромной птице с бумажными крыльями.

[138] Василенко, стр. 173.

[139] См.: Афанасьев, I, № 148. См. там же, стр. 621, комментарий И. П. Андреева о распространении аналогичных преданий в русском, украинском и белорусском фольклоре с приуроченном к разным лицам (Борису и Глебу и др.).

[140] Иваницкий, стр. 197.

[141] Смирнов, II, № 361.

[142] Прикрепление этого же эпизода к Илье Муромцу находим в ряде сказок.

[143] Рукоп. отд. ИРЛИ, P. V. колл. 99, папка I, № 54.

[144] Сказки И. Ф. Ковалева. М., 1941, № 18.

[145] Афанасьев, III, № 314.

[146] Там же, № 313.

[147] Беларускi эпас, стр. 78.

[148] Зеленин В., № 100.

[149] Ср. с аналогичным эпизодом белорусской сказки, упомянутой ниже, стр. 82.

[150] Афанасьев, III. № 313; Смирнов, II, № 298.

[151] Афанасьев, III, №№ 316, 358.

[152] Смирнов, II, № 280.

[153] В. С. Шурыгин. Сказки Смоленского края. Смоленск, 1952. стр. 63.

[154] Соколовы, № 111.

[155] Зеленин П., № 96.

[156] Соколовы, № 113; Афанасьев, III, № 313, и др.

[157] Иваницкий, стр. 165.

[158] См., например: Соколовы, № 112.

[159] Беларускi эпас, стр. 85.

[160] Особой темой является также изучение преданий о богатырях. Выше указано предание об Илье Муромце, основанное на сказочном сюжете о Кожемяке. В Эстонии среди русского населения записан ряд преданий, также связывающих определенные места — горы, курганы, озера — с именами Ильи Муромца и Добрыни. В некоторых таких преданиях Добрыня смешивается с Калевипоэгом (сообщение В. Ф. Шмидт).

[161] Она переведена на русский язык научным сотрудником Коми филиала Академии наук СССР А. К. Микушевым.

[162] Точной паспортизации нет. Оригинал на коми языке хранится в фольклорном фонде Республиканского музея г. Сыктывкара.

[163] Григорьев, I, стр. 16.

[164] Рыбников, I, №№ 86–89.

[165] Там же, II, 103–109.

[166] Там же, I, стр. 153.

[167] Собирание фольклора среди карел в советское время показало ошибочность этого утверждения П. Н. Рыбникова.

[168] Рыбников, I, стр. CI, примечание.

[169] Записанные от него тексты хранятся в Архиве Карельского филиала АН СССР в Петрозаводске. Об особенностях былин Т. Е. Туруева и источниках его знания см.: А. М. Астахова. Русский былинный эпос на Севере. Петрозаводск, 1948, стр. 299–314.

[170] См.: Астахова, I, Напевы мезенских и печорских былин, Приложение.

[171] См., например, в сборнике Н. П. Леонтьева «Печорский фольклор» (Архангельск, 1939) былины В. П. Тайбарейского.

[172] Переведена И. И. Одюковым. Оригинал на чувашском языке хранится в Чувашском научно-исследовательском институте языка, литературы, истории и экономики при Совете министров Чув. АССР, фонд проф. Н. В. Никольского, лл. 16–18.

[173] Беларускi эпас, стр. 59.

[174] Верхоянский сборник, стр. 254–268.