Вещей взяли мало, но площадка все равно оказалась загруженной, и места для людей не осталось – все они пойдут пешком.
Вспоминает Галя Киперман, бывшая в те дни 14-летней Галюсей: «В один из первых дней августа, едва забрезжил рассвет, мы тронулись в путь. Через КПП нас провел Срулик, а там нам пришлось расстаться – он должен был вернуться в часть, а мы двинулись на Николаев.
Шли медленно в большой колонне беженцев и не успели еще уйти далеко, когда навстречу нам выскочил конный отряд милиции.
«Возвращайтесь в Одессу! – закричали они. – Нечего панику разводить! Возвращайтесь! Это приказ товарища Сталина!»
Не знаю, внял ли кто-либо этому призыву, но мы продолжали свой путь…»
Скажем правду: воспоминания Гали о конном отряде милиции, пытавшемся повернуть беженцев обратно в Одессу, показались нам, как бы это по мягче выразиться, неправдоподобными.
Скорее всего, Галюся в тот день что-то не поняла. Или, быть может, постаревшая Галя что-то за все эти годы позабыла?
И каково же было наше удивление, когда в фундаментальном исследовании американского историка Александра Даллина мы наткнулись на подтверждение: «В августе 1941-го, иногда без всякой видимой причины, на выезде из Одессы милиция останавливала беженцев и возвращала их в город…»[60]
Так неужели это действительно правда?
Неужели действительно беженцев, «просочившихся» через КПП, пытались вернуть в Одессу?
Неужели действительно это был приказ Сталина?
Страшной была эта Николаевская дорога.
Медленно тянутся запряженные заморенными лошаденками повозки.
Одни – переполненные ранеными, в пропитанных кровью бинтах, другие – нагруженные какой-то домашней рухлядью.
Устало бредут за повозками женщины с серыми от горя лицами.
Плачут сидящие на повозках дети.
Ревут голодные, давно не доенные коровы.
Ревут моторы грузовиков, в напрасных попытках вырваться из этого бесконечного потока, выехать на обочину, обогнать лошадей.
Ржут лошади. Матерятся возчики, хлещут измученных коняг, заставляя их объезжать дымящиеся после последней бомбежки воронки.
Все смешалось, и кажется, что ничто уже и не движется в клубах не оседающей густой пыли.
И раз за разом в небе – немецкие самолеты.
И негде спрятаться, и некуда бежать.
И бомбы. И пулеметные очереди.
И обгорелые остовы грузовиков. И покореженные повозки.
И неубранные трупы лошадей.
И непогребенные трупы людей.
Могла ли старая Слува, бабушка Янкале, маленькая семья которой входила, естественно, в «контингент, не подлежащий эвакуации», думать о бегстве по Николаевской?
Может быть, и могла. Но что это меняло?
Денег на покупку лошади и подводы у них не было, а идти пешком…
Старшенькая ее Циля почти парализована, а сама она, Слува, в ее-то годы, разве сможет преодолеть этот путь?
[60] Dallin Alexander. Odessa, 1941–1944. Oxford, 1998.