А вот Сталин, наоборот, был очень доволен и специальным приказом № 241 от 22 июля 1941 года объявил благодарность участникам отражения налета. Это был первый благодарственный приказ Сталина, который только три дня назад, 19 июля 1941-го, принял на себя обязанности народного комиссара обороны.
Благодарственный приказ нового наркома был передан всеми радиостанциями Советского Союза 22 июля 1941 года, в полдень. А вечером Люфтваффе совершило свой первый массированный налет на Одессу.
Одесса – это не Москва
Нет, конечно, Одесса – это не Москва.
И Люфтваффе в Одессе не ждали.
Но кое-что все-таки было сделано. В парке Шевченко установили несколько зенитных орудий, в Городском саду выкопали траншею, которая стала называться «щелью», а в жилых домах очистили от рухляди подвалы…
Кое-где повесили указатели: «В бомбоубежище».
Но все это выглядело как-то несерьезно – оптимистичные по своей природе одесситы все еще не прониклись ощущением опасности.
Эвакуация «контингента, подлежащего эвакуации», конечно, шла, но шла под покровом строгой секретности и не вызывала паники. Нет, разговоры о необходимости эвакуации, конечно, были, какие-то слухи ходили – какая же это Одесса без слухов?
«Еще не известно, что более опасно – уезжать или оставаться», – разглагольствовал интеллигентного вида мужчина в очереди за сахаром у гастронома на углу Дерибасовской и Преображенской.
«Из-за бомбежки многие возвращаются», – вступила в разговор стоявшая за ним полногрудая дама с кошелкой.
«Правда, правда, – поддержала ее какая-то старушенция, явно пытавшаяся «влезть» без очереди. – Соседка моя вчера вернулась. Со всеми чамайданами и баулами. Своими глазами видела. И чамайданы, и баулы. Ей-богу, правда».
И как ни странно, это действительно была правдой.
Где-то действительно, бомбили.
Но все это было «где-то» – где-то под Николаевым, где-то под Кировоградом.
А в городе между тем шла своя жизнь.
Вот и сегодня, в этот синий одесский вечер, улицы полны народу, и даже, несмотря на войну, многие просто гуляют, слышен детский смех, обрывки музыки, звонки трамваев – обычный вечерний шум.
Смеркается. В это время обычно уже зажигаются на улицах старинные газовые фонари, но теперь, что поделаешь, – светомаскировка.
Смеркается. И вдруг…
Пронзительный вой портовой сирены и хрип репродукторов: «Граждане! Воздушная тревога! Воз-душна-я тревога!».
И в ту же минуту все – врассыпную.
Бегут… Бегут, ища укрытие…
Маленькие черные фигурки, как муравьи из развороченного муравейника, с одинаковым выражением ужаса на лицах: беременная женщина с годовалым кудрявым мальчонкой на руках, сухонькая старушка «из бывших» с палочкой, украшенной бронзовой лошадиной головкой, немолодой уже полный мужчина, с выбившейся из-под брючного ремня рубашкой…
Бегут. Одни – вниз по Преображенской к порту, другие – вверх по той же Преображенской к Привозу…
Лиля Гиммельфарб хорошо запомнила этот вечер, когда она, 7-летняя девчонка, гуляла с отцом – профессором Яковом Гиммельфарбом на Соборной площади. Заигравшись с детишками, она не обратила внимания на вой сирены, не поняла значения слов: «Воздушная тревога!» – и очень испугалась, когда папа вдруг больно дернул ее за руку и пустился бежать.
Лиля помнит, что бежали они по правой стороне Садовой, и отец вталкивал ее во все подъезды домов – искал, наверное, бомбоубежище и, не найдя, выскакивал в панике на улицу и бежал дальше. А над ними уже ревели немецкие бомбардировщики[55].
Более 30 «юнкерсов» бомбили Одессу.
Сегодня уже трудно установить, куда именно попали в тот вечер бомбы.
Говорят, что в дом № 3 по Малому переулку, тот, что с мансардой, украшенной лепными карнизами с женскими головками.
Говорят, что в порт – туда, где у Платоновского мола грузились корабли «Ян Фабрициус» и «Ингул».
[55] Из интервью с Лилей Гиммельфарб. Кирият-Бялик, 2007.