Северные морские пути России: читать начало книги онлайн

Если водный транспорт на Северо-Востоке был чисто русским и никакого отношения к местным практикам не имел (за исключением, возможно, маленьких промысловых лодок), то в отношении сухопутного транспорта ситуация будет обратная: казаки и промышленники в ходе освоения края использовали местные варианты нарт и опирались на уже сложившуюся сеть местных оленных маршрутов. Особенно выразителен пример Семена Дежнева и его спутников: оказавшись на берегу после крушения своего коча (последнего из семи, отправившихся в путь с Колымы!), они сразу же начали искать «аргишницы» – оленные тропы, которые были для них главным маркером присутствия в незнакомой местности человека40. Правда, само использование казаками именно оленей в качестве транспортного средства по изданным документам фиксируется редко, но упоминается привлечение местных жителей для перевозки на оленях «государевой казны» (Дополнения к актам историческим, 1851: 20). Формула «идти нартами и лыжами» может означать как оленный, так и собачий41 вариант нарт, а в тех случаях, когда служилый «проговаривается» о способе своего путешествия, мы чаще всего видим именно собак, например в формуле «…корм, и оружие, и всякий промышленный завод, собаки и нарты» (Дополнения к актам историческим, 1851: 17). Вообще, применение нартенного транспорта русскими можно разделить на «плановое» и «неплановое». Примером первого могут служить зимние переходы с Колымы на Анадырь, в этом случае закупаются и используются собаки. «Неплановое» применение нарт – это авария коча. В этом случае, чтобы достичь земли, служилые люди и промышленники изготавливают нарты и лыжи непосредственно из корабельного дерева и, впрягаясь в нарты, везут на них груз – продовольствие и «государеву казну» – на берег.

Инфраструктура – дело государственное, хотя в ее создании могли принимать участие и торговые люди. Конкретный ее состав мы можем выделить, если проследим акты передачи зимовий от одного приказного к другому. В списки передаваемых ценностей обязательно попадут и будут учитываться постройки зимовий42, лодки-карбасы, инструменты для судоремонта и отдельные судовые детали, рыболовные снасти (невода, мережи, «прядено»), рыбное довольствие для аманатов, порох, бумага, «государевы товары». Все это можно считать элементами инфраструктуры системы, которые оплачивались и учитывались государственной властью.

СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ СВЯЗИ, СФОРМИРОВАННЫЕ СИСТЕМОЙ

Итак, структурно наша система состояла из распределенных по рекам зимовий и острогов, а также соединявших их сухопутных и водных путей. На этом каркасе выстраивалось взаимодействие двух миров – русского и аборигенного. При оценке этого взаимодействия важно учитывать, что жесткое черно-белое разделение «русские – аборигены» неприемлемо в силу того, что в процессы взаимодействия с обеих сторон были вовлечены несколько разных социальных групп с разными интересами и возможностями. С русской стороны можно выделить служилых (включая приказных) и торговых людей, а также промышленников. Со стороны аборигенного мира мы увидим прежде всего разные родоплеменные группы юкагиров, эвенов и чукчей, отношения с которыми будут складываться разным образом. Кроме того, внутри самих групп иногда можно увидеть признаки некоторого расслоения и неоднородности. Среди этих связей можно выделить следующие.

Ясачные отношения составляли каркас социальных связей на «дальних реках» – именно с их установления, как правило, начиналось освоение новых областей русскими. В законченной, институционализированной форме эти отношения выстраивались между администратором зимовья и представителями племен – прежде всего главами родов и отдельных семей. Важным средством обеспечения лояльности аборигенов и своевременной выплаты ясака было аманатство – удержание родственников вождей (а иногда и самих вождей) в зимовьях в качестве заложников, «под которых» вносился ясак.

Ясачные отношения включали сбор и учет ясака (он привозился в зимовье к определенному времени), фиксацию плательщиков ясака в ясачных и приправочных книгах, содержание аманатов, выдачу подарков по факту уплаты ясака, следственные действия в случае неуплаты ясака («правеж») и меры, принимаемые приказными для ликвидации недобора. Последние были разнообразны и нередко представляли собой различные нарушения основного посыла центральной власти – действовать «ласкотой, а не жесточью». Приказные могли подвергать ясачных людей незаконным задержаниям и даже пыткам, например, заключению в колодки (такие колодки найдены археологами при раскопках Алазейского зимовья [Алексеев, 1996: 24]).

Брачные связи с женщинами-аборигенками были на «дальних реках» типичны как для служилых людей, так и для промышленников и торговцев. Сложность заключалась в их правовом оформлении, которое оказывалось затрудненным из‐за необходимости крещения «иноземцев» для полноценного брака, а смена веры приводила к выходу «новокрещена» из числа плательщиков ясака (Гончаров, 2020: 170).

Торговля и обмен применительно к аборигенному населению оказываются тесно увязанными с ясаком. Прежде всего сама выплата ясака воспринималась «иноземцами» как форма отношений дарообмена – после сдачи ясака следовали подарки от приказного человека. В качестве «подарочных» товаров русские документы упоминают бусы («одекуй»), котлы, пальмы (наконечники копий), пластины для доспехов-куяков. Встречаются упоминания разборчивости аборигенов в отношении подарков – например, в середине 1670‐х гг. алазейские юкагиры почему-то не брали бусы, предпочитая им железные изделия (Савинов, 2020: 53). Отношения обмена с аборигенами были той областью, где расходились интересы двух групп русского населения – администрации и торговцев; последним строго запрещалось скупать соболей у ясачных людей до того, как те сдадут ясак («отторговывать иноземцев прежде государева ясаку»). На практике запрет, конечно, нарушался, о чем свидетельствуют жалобы приказных людей, сохранившиеся в документах Якутской приказной избы.

Иногда обмен оказывался необходимым для выплаты ясака. Практика промысловой охоты на соболя не была типичной, например, для алазейских юкагиров, которых приходилось специально «высылать на промысел». Кроме того, охота могла быть затруднена объективными факторами – например, утратой оленей в результате чукотского набега. Тогда юкагиры выменивали собольи шкурки у промышленников, предоставляя взамен оленье мясо и шкуры (результат традиционной для этого народа охоты на диких оленей), и уже этими соболями вносили ясак.

Торгово-обменные отношения между промышленниками и «иноземцами», а также между разными группами русского населения можно определить как «горизонтальные» (между людьми относительно близких социальных статусов), а между приказными и аборигенами – как «вертикальные» (отношения людей, заведомо неравных по своему положению). Принципиальным отличием «вертикальных» отношений была недобровольность обмена для аборигенов, дававшая простор для злоупотреблений и насилия. Приказный человек, начальствовавший на зимовье или в остроге, мог силой заставить местных «лучших людей» приобретать «государевы товары» за собольи шкурки по завышенному «тарифу». «Да он же, Иван Кузаков с товарыщи, наметывает на нас, холопей ваших товары, полицы куячные и пальмы, и топоришка, и стрелы <…> А которые юкагири не начнут имать товару, и тех батоги бьет…» (Колониальная политика Московского государства, 1936: 113–114) – жаловались в 1665 г. колымские юкагиры, приписанные к Среднему зимовью. Кроме того, во власти приказного был выбор конкретных предметов для выдачи в качестве подарков за ясак, он мог и вовсе их не выдавать или, например, «отдариваться» мороженой рыбой, объясняя это тем, что у него не осталось ничего железного.

Отношения торговых людей с другими группами русского населения края тоже отнюдь не были безоблачными. Например, зимующие торговые люди могли проявлять нелояльность и откровенно саботировать указания начальников зимовий, а на пострадавших «от морского разбоя» служилых зачастую пытались нажиться, взвинчивая цены на муку43. Таким образом, промышленники и служилые как социальные группы оказывались более близкими друг к другу, чем к торговым людям.

В целом циркуляцию товаров внутри системы «дальних заморских рек» можно описать так: из Якутска торговыми людьми развозились по зимовьям и острогам железные изделия, продукция стеклодельного производства, керамика, ткани, нить («прядено») для неводных сетей, готовая одежда и обувь44, а из продовольствия – мука и зерно. Эти товары частично попадали к аборигенам и русским промышленникам в результате обмена, а частично концентрировались в зимовьях, откуда потом также могли распределяться среди «иноземцев» в виде подарков или меновых товаров (иногда – навязанных силой). Кроме того, служилые люди, отправляясь в походы на новые реки, могли запасаться необходимыми товарами в долг. Встречный, направленный в Якутск и далее, поток ценностей формировался из мехов и моржовой кости. Меха, в основном соболь и гораздо реже – красная лисица, транспортировались служилыми людьми (ясак и таможенные пошлины) и торговцами (результат обменных операций). Рыба и продукция охоты на оленей и лосей циркулировали как предметы обмена между русскими и аборигенами лишь в округах ясачных зимовий.

Военное взаимодействие русских и аборигенов «дальних заморских рек» изучено, пожалуй, наиболее подробно: теме военных практик народов крайнего Северо-Востока Азии посвящены современные работы А. С. Зуева (Зуев, 2002; Зуев, 2008), А. К. Нефедкина (Нефедкин, 2003; Нефедкин, 2016), Н. И. Никитина (Никитин, 2014). При этом основное внимание исследователей притягивали русско-чукотские и русско-корякские войны. В эпоху расцвета «дальних заморских рек» конфликты с чукчами разворачивались в районе Алазеи и Колымы, а основными противниками в бассейнах Яны и Индигирки выступали юкагиры и, чаще, эвены (ламуты). Природа и сценарии таких конфликтов сложны и многообразны – здесь и агрессия самих землепроходцев, и попытки освобождения аманатов (захват которых – тоже, как правило, вооруженный конфликт), и защита ясачных людей от чукчей. Для характеристики системы важно отметить следующее – именно военная опасность затрудняла сухопутные перемещения между зимовьями. Таким образом, любой русский человек, отправившийся в путь в области «дальних рек», в зависимости от конкретных условий (времени года, финансовых возможностей и т. п.) всегда был принужден делать выбор в пользу того или иного набора рисков – льды и шторма в море или стрелы «немирных иноземцев» на суше45. Баланс рисков, выгод и затрат обеспечивал успехи судоходства, когда же он изменился в пользу сухих путей, судоходство быстро деградировало.

Говоря о роли государства в формировании сложной сети связей, сложившихся в мире «дальних рек», отметим следующее. Характер отношений между различными группами русского и аборигенного населения регулировался воеводской властью в Якутске (а та, в свою очередь, должна была руководствоваться документами Сибирского приказа), но фактически это регулирование оказывалось формальным, и ключевой фигурой в формировании реальных моделей социальных отношений на «дальних реках» оказывались приказные люди зимовий. Это низовое звено администрации могло выступать в роли как «хорошей», так и «плохой» – актовый материал Якутской приказной избы позволяет выделить черты как одного, так и другого типа управленцев.

«Плохой» приказный чаще попадал в документы (прежде всего в челобитные ясачных людей), поэтому именно его фигура наиболее известна в литературе, и формирование представлений о русских как жестоких колонизаторах происходило именно на базе этой группы источников. Реальная картина, как представляется, была несколько сложнее. Конечно, злоупотребления и эксцессы на «дальних заморских реках» были широко распространены, но надо учитывать, что сам факт проникновения того или иного «плохого» эпизода в документ говорит о том, что этот эпизод отнюдь не считался нормой. Если «плохого» приказного можно легко проследить по жалобам на него, то «хорошего» – только по значительно более редким запросам ясачных людей на оставление его в должности на последующее время. Часть приказных вообще не отразилась в челобитных ни с «хорошей», ни с «плохой» стороны.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Отметим две главные, на наш взгляд, особенности «дальних заморских рек» как транспортной системы.

Во-первых, эта система была ориентирована на ресурсное освоение края, причем ресурсом для промышленных и торговых людей выступали материальные ценности – мех и «рыбий зуб», а для государственной власти и репрезентирующих ее служилых людей – как мех, так и добывающие его люди (прежде всего «ясачные иноземцы», но также и промышленники с купцами, платившие пошлины в тех же соболях). Соответственно, упадок численности зверя и рост смертности аборигенов в результате войн и эпидемий послужили толчком к упадку системы. До известной степени мы, как кажется, можем применить к реалиям XVII столетия идею «фронтирного цикла», сформулированную Н. Ю. Замятиной на примере развития и деградации сибирского города Игарки в советское и постсоветское время. Этот цикл строится именно на взаимодействии «человек vs ресурс» – от бурного развития территории при начале эксплуатации нового ресурса к деградации в момент исчерпания ресурса (Замятина, 2019). Что касается осмысления морских путей как транзитных, то оно уже существовало в это время, но на ином, «столичном» уровне.

Во-вторых, мы должны отметить ключевую особенность всего социального мира «дальних рек»: все его участники, и прежде всего русские люди, находились в нетипичных условиях. В этом смысле мы вполне можем обозначить эту область как полноценный фронтир, но в другом значении – «область столкновения и взаимодействия»46. Русские оказались в отрыве от привычной природы, пищи, религиозной жизни и были вынуждены усваивать новые, непривычные практики. Но и для аборигенов Восточной Арктики приход русских разрушал привычный ход вещей и также способствовал появлению новых практик – например, в военном деле (новые образцы железного оружия) или в символической деятельности (вся родовая верхушка юкагиров столкнулась с необходимостью рисовать личные знаки на челобитных, что, на наш взгляд, могло косвенно повлиять на эволюцию аборигенных знаковых систем).

Наконец, важнейшей особенностью системы был сложный синтез государственного и частного начал. Деньги и предпринимательская энергия торговых людей – та «кровь», которая оживляла систему «дальних заморских рек», без их помощи не могло обойтись государство в организации походов и в обеспечении транзита людей и ценностей. Но и купцы не могли обойтись без государства – оно обеспечивало институционализацию их деятельности и ее безопасность, в том числе в силу монополии на легальное насилие. Именно поэтому «Федотко Алексиев с товарищи к нам в съезжую избу словесно прошали с собою служилого человека» (Белов, 1952: № 29) Дежнева для похода на «новую» реку Анадырь.

Автор благодарит коллектив Центра социальных исследований Севера ЕУСПб и лично Валерию Владиславовну Васильеву и Ксению Андреевну Гаврилову; коллектив Научно-исторического архива СПбИИРАН и лично Марию Евгеньевну Проскурякову и Ангелину Анатольевну Калашникову.

ЛИТЕРАТУРА

Алексеев А. Н. Первые русские поселения XVII–XVIII вв. на северо-востоке Якутии. Новосибирск: Издательство Института археологии и этнографии СО РАН, 1996.

Атлас географических открытий в Сибири и в Северо-Западной Америке XVII–XVIII вв. / Под ред. А. В. Ефимова. М.: Наука, 1964.

Багров Л. С. Карты Азиатской России. Пг.: [б. и.], 1914.

Белов М. И. Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX века / История открытия и освоения Северного морского пути. М.; Л.: Морской транспорт, 1956. Т. I.

Белов М. И. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах. Сборник документов о великих русских географических открытиях на Северо-Востоке Азии в XVII веке. М.; Л.: Издательство Главсевморпути, 1952.

Визгалов Г. П. Новые археологические исследования Стадухинского поселения на нижней Колыме. Результаты и перспективы комплексных исследований // Культура русских в археологических исследованиях: междисциплинарные методы и технологии: сб. науч. ст. / Под ред. Л. В. Татауровой. Омск: Омский институт (филиал) Российского государственного торгово-экономического университета. 2011. C. 40–48.

Визгалов Г. П., Пархимович С. Г. Мангазея: усадьба заполярного города. Нефтеюганск; Екатеринбург: Издательская группа «Караван», 2017.

Головнев А. В. Феномен колонизации. Екатеринбург: УрО РАН, 2015.

[40] «…людей и аргишниц, дорог иноземских, не видали…» (Дополнения к актам историческим, 1851: 26).

[41] Наименование Индигирки «Собачья река» может быть связано не только с собакой как транспортным животным, но (и, на наш взгляд, прежде всего!) с термином «Собачья орда», обозначавшим в ранних русских документах всю «Юкагирскую землицу», открытие и покорение которой началось именно с Индигирки и Яны (ср. челобитную Кирилла Нифантьева: «…поимали мы, холопи твои, юкагирских людей дву мужиков, и те мужики довели нас на Индигирскую реку в Юкагирскую землицу в Собачью орду 147 году мая в 28 день (1639 г. – М. С.)»: Архив СПб ИИ РАН. Ф. 160. Оп. 1. Д. 20. Л. 17 об. Выражаю искреннюю признательность А. А. Калашниковой, обратившей мое внимание на этот документ. В свою очередь, в основе термина «Собачья орда» может лежать не только транспортная практика, но и юкагирский культ собаки, хорошо зафиксированный позднейшими авторами (см., например: Иохельсон, 2005: 297–298). В любом случае, этот вопрос нуждается в дополнительных разысканиях.

[42] Список построек зачастую оказывается неполным – например, в актах Алазеи не учтена Никольская часовня, известная как по документам, так и археологически.

[43] См., например, отписку Пантелея Мокрошубова, который вместе с Тимофеем Булдаковым зимовал на Индигирке (Дополнения к актам историческим, 1848: 279).

[44] При этом часть одежды и обуви, несомненно, производилась на месте, о чем говорят, например, инструменты сапожного производства, найденные при раскопках Алазейского и Стадухинского зимовий (Алексеев, 1996: 45–46).

[45] Этот баланс рисков описывает, например, Семен Дежнев в одной из своих челобитных с р. Анадырь: «А в 161 году (летом 1653 г. – М. С.) мы Семейка и Микитка с товарыщи лес добыли, а хотели с государевою казною отпустить морем в Якутской острог, и яз, Семейка, с товарыщи то ведаем, что море болшое и сулои великие о землю близко, без доброй снасти судовой и без доброго паруса и якоря идти не смели <…> а горою через Камень государевы казны через многие неясачные люди розных родов выслать не смели, потому что служивые и промышленные люди на государевых службах побиты…» (Дополнения к актам историческим, 1851: 20). Не имея хороших снастей и достаточного числа людей для обороны «казны» в случае нападения, Дежнев не решился ни на обратный морской поход, ни на сухопутное движение на Колыму и остался на Анадыре.

[46] Именно такое (иногда – даже более широкое) понимание фронтира встречается у ряда современных исследователей, например А. Т. Урушадзе (Урушадзе, 2020: 88–89).