Сердце проваливается у меня в живот, я прижимаюсь спиной к стене и медленно сползаю по ней на безжалостный бетонный пол.
Мягкая рука притрагивается к моему плечу. Я поднимаю глаза и вижу медсестру в форме с медвежатами. В ее глазах отражаются все те чувства, которые я сейчас испытываю. Она протягивает руку и помогает мне подняться. Потом наклоняется поближе и шепчет:
– Пойдем, милая, некоторые из нас знают, когда можно нарушить правила.
Я с надеждой смотрю ей в глаза.
– Но я пропущу только одну из вас, – говорит она, переводя взгляд с меня на Аманду.
– Подождешь здесь? – спрашиваю я у Аманды.
– Да, моя мама сейчас приедет. Я ей позвонила до того, как вы приехали.
– Хорошо. Спасибо, Аманда. Ты хорошая няня. Ты все сделала правильно.
Аманда с извиняющимся видом кивает, а медсестра проводит своей карточкой и впускает меня внутрь.
С каждым шагом крики Хейли становятся все громче. За занавеской я слышу монотонный голос пожилого доктора, и мы быстро проходим мимо. Сострадательная медсестра заводит меня через открытую дверь в настоящую палату со стенами. Она отпускает сиделку, которая пытается успокоить испуганную беззащитную Хейли.
Я не знала, к чему готовиться, и когда я наконец добираюсь до Хейли, ее реакция растапливает мое сердце. Выражение ее лица мгновенно меняется, словно мое появление в палате – это лучшее, что с ней случилось за все два года ее жизни.
– Пай-пай! – выдает она нечто среднее между криком и молитвой.
Она поднимает вверх одну ручку – вторая зафиксирована у нее на теле шиной. На лбу у нее повязка, кудряшки крепко прижаты к голове бинтами. Крупные капли слез появляются у нее на ресницах и скатываются по щекам. Между всхлипываниями она икает – значит, плачет она уже давно.
Я пытаюсь не подавать виду, что страх сжимает мне горло, берет надо мной верх. Вместо этого я приклеиваю на лицо успокаивающую улыбку и подхожу к кроватке, больше похожей на колыбельку.
– Можно? – спрашиваю я у медсестры, указывая на поранненую девочку на кровати.
Медсестра улыбается:
– Да, конечно.
Здоровой рукой Хейли хватается за перила, чтобы перелезть ко мне. Когда я беру ее на руки, она прижимается ко мне с такой силой, что мы практически сливаемся воедино. Я опускаю лицо в ее платиновые кудряшки и вдыхаю ее сладкий ангельский аромат.
– Все хорошо, солнышко, – выдыхаю я в ее волосы, называя ее ласковым прозвищем, которое часто использует Мейсон, чтобы ее успокоить.
– Хейли бум-бум, – хнычет она мне в футболку.
Я киваю ей в волосы, сдерживая слезы и стараясь не прикасаться к повязке у нее на голове.
– Да. Хейли сильно бум-бум. Доктор тебя вылечит, милая. Может, тебе приклеят большой пластырь с принцессой. Или наложат красивый розовый гипс, а мы разукрасим его фломастерами и наклейками.
Не знаю, насколько она меня понимает сквозь свои непрекращающиеся слезы. Но она больше не кричит, и я благодарна уже за это. Я нежно прикрываю ей ушко и спрашиваю у медсестры:
– Ее ведь вылечат, правда?
Медсестра обнадеживающе улыбается.
– Плач и крики – это на самом деле хорошие знаки. Это означает, что у нее, скорее всего, нет травмы головы. Но ей, наверное, придется наложить пару швов.
Медсестра улыбается Хейли и отводит прядь волос с ее лица.
– Ее прелестные кудряшки скроют любые шрамы. И ей нужно будет сделать рентген, чтобы убедиться, что нет перелома.
У медсестры пищит пейджер.
– Вы здесь справитесь? – спрашивает она.