Башня Зеленого Ангела. Том 1: читать начало книги онлайн

Однако странно для человека, страдавшего от тайн и тишины — впрочем, так часто бывает, — у меня появилась неожиданная любовь к старым книгам и знаниям. Я видел мир глазами древних — таких ученых, как Плесиннен Мирменис и Фретис из Кьюмне, — даже Краннир оказался замечательным и мистическим в своих тайнах, прятавшим не только вековую непривлекательность, но и удивительную мудрость, которыми не могли похвастать более свободные и менее загадочные места. В библиотеке Тестейна, основанной в нашем городе столетия назад самим Святым королем, я нашел родственные души в своей окруженной стенами тюрьме. Людей, похожих на меня, живших ради света прежних дней, испытывавших радость во время поисков утраченных легенд, — так некоторых наполняет ликование от преследования оленя и момента, когда им удается послать стрелу в его сердце.

Именно там я познакомился с Моргенесом. В те дни — а с тех пор прошло несколько десятилетий, юная принцесса, — он много путешествовал. И если существовал человек, побывавший в большем количестве мест, чем Моргенес, я о таком не слышал. Доктор проводил долгие часы среди манускриптов библиотеки Тестейна и знал ее архивы лучше, чем старые священники, которые о них заботились. Он заметил мой интерес к истории и забытым легендам, взял меня за руку и провел по невероятным тропам, которые я бы никогда не нашел без него. Когда миновало несколько лет и он увидел, что мое стремление к учению не исчезло с окончанием детства, он рассказал мне про Орден Манускрипта, много лет назад основанный Святым Эльстаном Фискерном из Хейхолта, Королем-Рыбаком.

Эльстан получил замок Фингила в наследство вместе с его мечом Миннеяром, но не хотел иметь ничего общего с разрушительным достоянием риммеров — в особенности уничтожением знаний. Наоборот, Эльстан хотел их сохранить, чтобы они не исчезли во мраке, и использовать, когда появится необходимость.

— Для чего использовать? — спросила Мириамель.

— Мы часто из-за этого спорили, принцесса, — ответил монах. — И никогда из-за «добра» или «справедливости» — члены ордена понимали, что на основе столь широких понятий возникала возможность вмешиваться во все. Пожалуй, лучшее объяснение прозвучит так: Орден защищал собственные знания, не давал темным векам снова похоронить тайны, которые с таким трудом им удалось открыть. Но во многих других случаях Ордену приходилось защищать себя, а не результаты своей деятельности.

Однако в то время я почти ничего не понимал в столь сложных вопросах. Мне казалось, что Орден подобен мечте о небесах — счастливое братство выдающихся ученых, вместе раскрывавших тайны мироздания. Я всеми силами стремился туда вступить. Когда наша общая преданность знаниям переросла в дружбу — хотя с моей стороны это больше походило на любовь к доброму отцу, — Моргенес познакомил меня с Трестолтом, отцом Ярнауги, и старым Укекуком, мудрым троллем, который жил на далеком севере. Моргенес представил меня как юношу, который достоин стать членом Ордена, и Трестолт с Укекуком приняли меня без колебаний, как если бы знали всю жизнь — благодаря Моргенесу. За исключением Трестолта, чья жена умерла несколько лет назад, никто из остальных членов Ордена не был женат.

Так часто бывало за столетия существования Ордена. Члены Ордена, мужчины и женщины, больше любили знания, чем человечество. Нельзя сказать, что их не интересовали остальные люди, но они предпочитали держать их на расстоянии, поскольку в реальной жизни они отрывали их от работы. Поэтому для членов Ордена Манускрипта он стал семьей, и не было ничего удивительного в том, что любая кандидатура, предложенная доктором, принималась с радостью и любовью. Моргенес — хотя он всячески противился присвоению ему любых элементов власти — стал почти отцом для всех членов Ордена, несмотря на то что некоторые из них были старше, чем он. Впрочем, никто не знал, когда родился Моргенес.

Сидевший в темноте Кадрах рассмеялся. Мириамель медленно опустила весла в воду, задумчиво слушая рассказ монаха, и лодка медленно раскачивалась на волнах.

— Позднее, — продолжал он, — я познакомился с другим членом Ордена, Ксорастрой из Пердруина. Она была монахиней, хотя к тому моменту, когда я с ней встретился, ушла из монастыря. Кстати, постоялый двор в Кванитупуле, о котором я рассказывал, принадлежит ей. Она невероятно умная женщина, которая не могла вести достойную ее способностей жизнь из-за своего пола: ей бы следовало занимать пост министра. Ксорастра также меня приняла, а потом познакомила с парой своих кандидатов, поскольку они с Моргенесом уже давно думали об увеличении количества членов Ордена до традиционного числа — семи человек.

Оба были такими же молодыми, как и я. Диниван, в то время совсем юный, учился вместе с братьями Усириса. Проницательная Ксорастра увидела в нем искру и подумала, что его стоит познакомить с Моргенесом и остальными членами Ордена, и тогда его искра разгорится и превратится в теплый огонь, от которого выиграет Церковь, которую Ксорастра по-прежнему любила. Другой ее кандидат, молодой священник, недавно принявший обет, выходец из бедной семьи, сумел пробиться благодаря быстроте своего ума. Моргенес, после долгих бесед с Ксорастрой и двумя северными коллегами, принял этих кандидатов. Когда мы все встретились в следующем году в Тунголдире, в большом доме Трестолта, Орден снова стал насчитывать семь членов.

Кадрах стал произносить слова медленнее, и, когда наконец замолчал, Мириамель показалось, что он заснул. Но монах снова заговорил, и его голос стал пустым и безжизненным.

— Было бы лучше, если бы в Орден не приняли никого из нас. Пусть бы он исчез, рассыпался в прах…

Кадрах молчал, и Мириамель выпрямилась.

— Что ты имеешь в виду, Кадрах? Что ты сделал такого плохого? — спросила она.

Он застонал.

— Не я, принцесса, — мои грехи пришли позднее. Нет, мы приняли молодого священника… Его звали Прайрат.

Мириамель втянула в себя воздух, и на мгновение, несмотря на то что она стала лучше относиться к Кадраху, у нее появилось ощущение, что ее опутывает паутина ужасного заговора. Неужели все ее враги заключили союз? Возможно, монах затеял какую-то сложную игру, в результате которой она оказалась в его руках посреди пустого моря? Потом она вспомнила письмо, которое ей принесла Ган Итаи.

— Ты мне это говорил, — с облегчением сказала она. — Ты написал что-то про Прайрата — будто ты сделал его тем, кем он стал.

— Если я так написал, — печально ответил Кадрах, — то лишь горе заставило меня значительно преувеличить истину. Вероятно, семена великого зла уже были в нем, в противном случае они бы не проросли так быстро и с такой силой… Во всяком случае, так я думаю. Я сыграл свою роль позднее, и я стыжусь того, что ему помог, хотя уже знал, что он бессердечное существо с черной душой.

— Но почему? И как ты ему помог? — спросила Мириамель.

— О, принцесса, меня сегодня одолела хмельная откровенность эрнистирийца, вот только вина я в рот не брал, — но все равно есть вещи, о которых я бы не хотел говорить. История моего падения принадлежит только мне. Большая часть моих друзей, находившихся тогда рядом со мной, сейчас мертвы. Могу сказать лишь одно: по разным причинам, из-за вещей, которые я тогда изучал, хотя лучше бы мне их не знать, а также множества пропитанных вином ночей и моей собственной боли, от которой я пытался таким способом избавиться, радость, найденная мной в жизни, скоро меня покинула.

Ребенком я почитал богов моего народа. Повзрослев, в них усомнился и стал верить в единого бога эйдонитов — единого, хотя Он ужасным образом связан с Усирисом, Его сыном и Элизией, Его благословенной матерью. Позднее, в самый разгар обучения, я отринул всех богов, как старых, так и новых. Но определенный трепет сжимал мое сердце, когда я стал мужчиной, и теперь снова верю в богов… О да, я к ним вернулся!.. И твердо знаю, что проклят. — Монах рукавом вытер глаза и нос.

Он полностью оказался в темноте, и даже лунный свет больше не освещал его лицо.

— Проклят? — спросила Мириамель. — Что ты хочешь сказать? Каким образом?

— Понятия не имею. В противном случае я бы давно нашел какого-нибудь одинокого мага, чтобы тот сделал мне защитный амулет. Нет, я шучу, миледи, и шутка получилась не из веселых. Существуют проклятия, не поддающиеся никаким заклинаниям, — в точности как есть удача, которую не способен уничтожить дурной глаз или завистливый конкурент, только сам человек может ее потерять. Мне лишь известно, что давно мир стал для меня тяжким бременем, которое не в силах вынести мои слабые плечи. Я превратился в настоящего пьяницу — не местного шута, который сначала слишком много пьет, а потом громко поет на пути домой, не давая спать соседям, а хладнокровным, одиноким искателем забвения. Книги служили мне единственным утешением, но даже они, как мне казалось, выдыхали могильный смрад: речь в них шла только о мертвой листве, мертвых мыслях и, что хуже всего, мертвых и бессмысленных надеждах, миллион мертворожденных на каждую, жившую всего несколько мгновений, точно мотылек.

Я пил, проклинал звезды и снова пил. Пьянство привело меня к безнадежности, и мои книги, в особенности та, которая в то время увлекала меня больше других, лишь усугубляли мое положение. Поэтому забвение казалось мне все более желанным. Вскоре меня уже не хотели видеть там, где я прежде был другом, и это усиливало мою горечь и обиду. Когда хранители библиотеки Тестейна заявили, что больше не станут меня пускать, я погрузился в глубокое отчаяние, и в течение нескольких месяцев так сильно пил, что пришел в себя на обочине дороги возле Эбенгеата, голый, без единой монетки, даже медной.

Одетый только в ветки и листья, как животное, я ночью пришел к дому аристократа, с которым был знаком, доброго человека, любившего знания, — время от времени он выступал моим добровольным покровителем. Он впустил меня, накормил и предоставил ночлег. Когда взошло солнце, он дал мне монашескую сутану, принадлежавшую его брату, и пожелал удачи.

В то утро я увидел в его глазах отвращение, миледи, презрение, с которым, надеюсь, на вас никогда не посмотрит другой человек. Он знал о моих пороках и не поверил в придуманную историю о том, что на меня напали грабители. Я понял, стоя на пороге его дома, что перестал принадлежать к сообществу достойных людей и превратился в переносчика чумы. К столь плачевному состоянию меня привело пьянство, и мое проклятие стало очевидным для других, каким уже давно было для меня.

Голос Кадраха, тоска в котором усиливалась, превратился в хриплый шепот. Мириамель долго прислушивалась к его тяжелому дыханию, не зная, что сказать.

— Но что такое ты совершил? — наконец спросила она. — Ты говоришь, что проклят, но ты не сделал ничего плохого, если не считать того, что пил слишком много вина.