– Ничему не могу его научить, – посетовал Филипп-старший. – В его возрасте я первоклассно играл в домино. – Он опустил малыша на пол.
– Ты и сейчас играешь довольно хорошо, – любезно заметил Николас.
Отец протянул было руку, чтобы коснуться сына, но передумал – скрестил руки на широкой груди и с мрачным видом уставился на огонь.
– Я был против Амелии Базби, – сказал он Аделине.
– Амелии Мадиган, – поправила она.
– Брак этот был никакой, – продолжал он. – Женщина производит впечатление неграмотной. Мадиган ее ни за что бы не выдержал.
– Она умеет читать и писать, – заметила Августа.
– И до замужества преподавала в школе, – добавила Аделина.
– Я не мог бы вынести присутствия в доме этой женщины, – вздохнул Филипп. – Мне и так приходится со многим мириться.
– Но ты, папа, редко бываешь дома, – сказал Николас.
– Я занятой человек, – пояснил Филипп. – Руковожу посевами и уборкой урожая. Его вывозом из фруктового сада. Выведением лошадей, крупного рогатого скота и овец. Я первым поднимаюсь по утрам и последним ложусь спать. С наступлением зимы свободного времени у меня значительно прибавится.
– У каждого сезона свои недостатки, – сказала Августа.
– Было бы жестокой ошибкой всякого присутствующего здесь ребенка считать, что если с виду я добродушный и покладистый, то стерплю любую дерзость. – Он с такой силой швырнул в огонь сосновое полено, что искры разлетелись в разные стороны, а Неро испугался и запрыгнул на диван.
Темнота за окном опустилась, как черный занавес, но в комнате ей успешно противостояли мерцающий свет камина и живые краски собравшихся. Чтобы совершенно покончить с темнотой, Бесси задернула шторы. Увидев ее, малыш Филипп понял, что настало время ему идти спать, и спрятался под диван, на котором лежал Неро. Обычно отец заступался за него, но сегодня хмуро сказал:
– Унеси его, Бесси. Уже и так слишком поздно. Он начинает выходить из повиновения.
Когда мальчика вытащили из-под дивана, он просительно поднял ручки.
– Ачу сех цевать. – Он с готовностью сложил алые губки.
– Он говорит, что хочет всех поцеловать, – желая показаться в выгодном свете, перевел Эрнест.
– Когда мне нужно будет от тебя услышать, что говорит Филипп, я тебя спрошу, – сказал отец.
– Но он ведь плохо говорит, – нерешительно возразил Эрнест.
– Он говорит так же ясно, как и ты, к тому же знает, когда держать язык за зубами.
Филипп-старший с тяжелым вздохом встал, как будто испытывая боль в спине, подошел к письменному столу, на котором лежала коробка с сигаретами, и взял одну. С недавнего времени он предпочитал курить их, а не трубку или сигары, хотя Аделина сигареты считала недостойными мужчины.
– Ты поступил нехорошо, мой дорогой, оставив себе ручку из слоновой кости, – шепнула она Эрнесту.
– Поэтому он и сердится? – покосившись на папу, шепнул он в ответ.
– Да. Он не успокоится, пока не получит ее назад. – Она с любовью взглянула на мужа, как бы доказывая, что она его понимает. – Видишь, у него из ноздрей пар идет? – почти вплотную приблизив губы к розовому уху Эрнеста, прошептала она.
– Да, мама.
– Это ярость. Скрытая от глаз, она теплится, но готова в любой момент вспыхнуть. Не будет у нас в «Джалне» покоя, пока ты не вернешь ручку из слоновой кости.
– Ладно, верну, – согласился он, взяв бремя ручки на свои плечи, как будто она не имела к ней никакого отношения – и именно этого она и добивалась.
Некоторое время Эрнест размышлял, каким образом лучше всего вернуть ручку, и решил, что лучшего способа, чем тот, каким он вернул золотую ручку, не найти. Интересно, думал он, где теперь та золотая ручка, – наверное, ее продали в пользу миссионерского общества, для которого в то воскресенье и проводили сбор пожертвований.
На следующий день снова было воскресенье – первое в декабре.