Николас при мысли о корзине, набитой вкусненьким, немедленно развеселился.
– Я умираю с голоду, – сказал он.
Гасси сняла чистую белую салфетку с горы сэндвичей и дала каждому по одному и еще по чашке кофе.
– Как здорово, – сказал Эрнест. – Почему плакала Белль?
XXIII. Поиски
Утро было таким свежим, таким заряженным энергией мая, так звенело потоками птичьего пения, что Аделина просто не могла не запеть свою любимую песню. «Мне снилось, я в мраморных залах жила, – пела она громким, хотя и не очень мелодичным сопрано. – Со мною – рабыни и слуги…»
Она смахивала пыль со стоящих в шкафу привезенных из Индии безделушек – она считала, что сама обращалась с ними с большей заботой и нежностью, чем любая горничная. Но когда в открытом французском окне возник темный силуэт Титуса Шерроу, она от неожиданности уронила обезьянку из слоновой кости с причудливой резьбой, и та с легким стуком упала на пол. Из фигуры, похожей на темное, не предвещающее добра изваяние, Тайт мгновенно преобразился, став проворным и грациозным. Он подобрал обезьянку, восхищенно посмотрел на нее, вложил фигурку в протянутую руку Аделины и низко поклонился.
– Вы пели великолепно, мадам. Я рад, что мне довелось хоть немного послушать, – сказал он в своей лучшей французской манере.
– Ты дурачок, – ответила она, возвращая обезьянку в шкаф, но комплимент способного полукровки пришелся ей по душе. Не так уж много комплиментов доводилось ей слышать в этой глуши.
Она бросила на него вопросительный взгляд.
– Босс послал меня узнать насчет детей.
– Насчет детей? – изумилась она.
– Сегодня они почему-то не пришли к нам на урок. Босс поправился после люмбаго и очень хочет продолжать учебу. Я тоже… – Тайт говорил так медленно, что Аделина потеряла терпение.
– Вот проказники, – сказала она, – околачиваются где-нибудь. Поищи их, они найдутся.
– Я уже искал, мадам. Сейчас одиннадцать часов. И Неро беспокоится. Скулит и таращит глаза, словно хочет что-то сказать.
– Да они прогуливают, – сказала Аделина.
И сама отправилась к Уилмоту, к ней присоединился Неро. С деловым видом он вел ее по тропинке. Она заметила, что его черная волнистая шерсть была влажной. Ну что за собака! Еще так рано, а он уже искупался в речке, а ведь не молод! Она наслаждалась прогулкой, но время от времени громко звала детей.
– Гасси! Ник! Эрнест!
Уилмот сидел на скамейке у входа, грелся на солнышке.
– Не вставайте. – Она радостно поприветствовала его. – Ах, Джеймс, как приятно вас снова увидеть! Но лицо у вас все еще изможденное. – Он и вправду внешне был противоположностью Аделине, чей здоровый вид и энергичность были под стать весеннему утру. – Эта канадская зима, – добавила она, – выкачивает из людей все силы.
– На самом деле, – ответил Уилмот, – меня перекормили. С появлением Аннабелль стол мой ломится под тяжестью сладкой выпечки и горячего хлеба. Я говорю ей, бедняжке, что она убивает меня своей добротой.
– Но вам нравится, что она здесь, не правда ли, Джеймс?
– Надеюсь, я не выгляжу неблагодарным.
– Но тогда почему бедняжка?
Аделина уселась на скамейку рядом с ним и понизила голос.
– Иногда я со страхом думаю о том, что Тайт с ней плохо обращается… Я слышал, как она плакала, – прошептал он.
– Я с ним поговорю, – сказала Аделина. – Но сейчас он пошел искать детей. Те убежали с уроков.
– И кто их за это осудит в такой-то день? – вздохнул Уилмот.
– А вы от чего желали бы убежать? – рассмеявшись, спросила Аделина.
– От самого себя.