Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века: читать начало книги онлайн

На Парижской мирной конференции 1856 г. обозначились резкие противоречия между членами западноевропейско-османской коалиции – Францией, Великобританией, Османской империей и Сардинией. Еще одним «сюрпризом» стало потепление политических отношений между Парижем и Петербургом (вернее, между Наполеоном III и Александром II). На мирном конгрессе 1856 г. в Париже была отменена Венская система 1815 г., серьезно сковывавшая свободу действия русской дипломатии на российско-османском направлении.

Политическое сближение между Парижем и Петербургом позволило России начать восстанавливать утраченные ею позиции на православном Востоке. Эта непростая задача была поручена опытному дипломату А.П. Бутеневу⁴⁵, специально командированному Александром II на берега Босфора после Парижского конгресса. Ему удалось в кратчайшие сроки добиться восстановления позиций России при османском правительстве. Тем не менее, несмотря на обозначившееся сближение, Франция и Россия после Парижской мирной конференции продолжили прежнюю политику протекционизма в отношении католического и православного духовенства на Ближнем Востоке. Однако теперь в святоместном вопросе обе стороны стали действовать более осторожно и осмотрительно, чтобы не допустить нового греколатинского спора и международного столкновения на религиозной почве.

Венцом этой политики стал российско-французский проект по совместному капитальному ремонту большого «свинцового» купола ротонды базилики Гроба Господня, изрядно обветшалого. Иерусалимский патриарх Кирилл по-прежнему настаивал на предоставлении ему права осуществить ремонт купола ротонды за «свой» счет (то есть за счет российской казны) на основе фирманов 1837 и 1841 гг.; французы же требовали паритетного участия в проекте от имени всей Римско-католической церкви. Россия была вынуждена уступить, согласившись на совместное финансирование проекта, получившего название «нейтрализация купола». В ходе посещения великим князем Константином Николаевичем Романовым Иерусалима (май 1859 г.) эта тема стала предметом его беседы с французским консулом Баррером (634, т. I, с. 134).

Александр II и Наполеон III поручили в Константинополе посланнику князю А.Б. Лобанову-Ростовскому и послу маркизу Лионелю де Мустиеру (1861–1866 гг.) нанести совместный визит к рейс эфенди Али-паше для вручения совместной ноты с уведомлением об обоюдном желании российского и французского монархов отремонтировать большой купол ротонды храма Гроба Господня в Иерусалиме за счет своих правительств. На встрече, состоявшейся 7 мая 1862 г., Али-паша выразил «удовлетворение по поводу согласия между Восточным и Западным христианством» (884, с. 56–57). Султан Абдул Азиз (1861–1876 гг.), из «уважения к своим августейшим союзникам и, по достоинству оценивая чистоту их намерений», заявил о желании подключиться к проекту в финансовом и административно-техническом отношениях (там же, с. 62). В официальном ответе Али-паши российскому и французскому коллегам рейс эфенди также сообщал, что падишах как «повелитель нескольких миллионов христиан с превеликим удовольствием разделит бремя расходов на проведение работ» (там же, с. 62)⁴⁶. В конечном итоге 5 сентября 1862 г. князь А.Б. Лобанов-Ростовский, маркиз де Мустиер и министр иностранных дел Али-паша подписали беспрецедентный трехсторонний протокол.

По информации французского консула в Иерусалиме де Баррера, местное духовенство всех исповеданий было удовлетворено исходом переговоров (там же, с. 63). Вместе с тем подписание франко-русско-турецкого протокола произвело неприятное впечатление на Святой престол в Риме. По информации де Тувнеля, не добившись поддержки Парижа, Римская курия безуспешно пыталась вступить в переговоры с Портой, требуя от нее фирмана на «эксклюзивную привилегию» покрыть все необходимые издержки по ремонту купола (там же, с. 64).

Надзор за капитальным ремонтом купола ротонды базилики Воскресения Господня был поручен французскому и русскому архитекторам, имена которых были предложены Порте правительствами Франции и России. По условиям трехстороннего протокола их кандидатуры утверждались османским правительством. Проект реконструкции купола ротонды Гроба Господня от России был поручен архитектору академику М.И. Эппингеру⁴⁷, а от Франции – архитектору К. Моссу. Проект был готов в чертежах в 1865 г. (634, т. I, с. 175). Архитекторы оценили состояние купола, объем работ и их приблизительную стоимость. Затем они представили совместный отчет трем правительствам для утверждения. После его ратификации были начаты скоординированные шаги по реализации проекта. С этой целью на имя каждого из двух консулов и иерусалимского мутасаррифа были открыты кредитные счета для финансирования проектных затрат. От архитекторов требовалось не допускать украшения купола изображениями, способными оскорбить религиозные чувства других христианских исповеданий. В 5-й заключительной статье протокола особо подчеркивалось, что предпринимаемые меры «не дадут никаких новых прав христианским общинам, ни сторонам-подписантам Протокола, а также не будут нарушать ранее приобретенных прав» (884, с. 64). Согласно проекту, все окна в куполе извне замуровывались, кроме отверстия в вершине купола, через которое на Пасху в храм проникал Благодатный Огонь.

31 мая 1869 г. по завершении всех ремонтных работ иерусалимский мутасарриф Назыф-паша, консулы России В.Ф. Кожевников и Франции де Баррер собрались в Воскресенском храме. Они вручили ключи от верхней галереи базилики Иерусалимскому патриарху, а от новой террасы с лестницей и новым залом – семье арабских шейхов семейства аль-Аламий, которых автор книги «Статус-кво Святых мест» францисканец Альберт Рок, как и многие паломники, принял за «турок» (там же, с. 47, 76). Так завершился первый и единственный в своем роде российско-французско-османский ремонтный проект, получивший название «нейтрализация купола», который, по признанию Д. Хопвуда, явился «важным шагом к уврачеванию ран, нанесенных Крымской войной» (848, с. 66). В тоже время согласие российской стороны на участие Франции, по нашему мнению, следует рассматривать как уступку Петербурга в пользу Парижа (а значит православных в пользу католиков), в том числе за поддержку французов российской делегации на Парижских мирных переговорах против Великобритании, Сардинии и Порты. Вот почему «нейтрализация купола» по сути стала означать и нейтрализацию (то есть сведение на нет) исключительных прав Иерусалимской православной патриархии на ремонт большого свинцового купола храма Гроба Господня. В результате сентябрьский фирман 1841 г. был окончательно нейтрализован чисто дипломатическими средствами⁴⁸.

Успешная практика получения Россией у Порты фирманов беспокоила не только западные державы, но и Святогробское братство, особенно когда в Палестине сразу после окончания «Войны за Святые Места» одно за другим стали появляться русские учреждения. Когда фирманы исходатайствовались на нужды Иерусалимской церкви и на деньги Петербурга, то это не вызывало возражений со стороны греческого духовенства. Однако, когда Россия представила Порте заявку на комплекс «Русских построек» внутри городских стен Иерусалима, то это сразу вызвало настороженность и недовольство святогробцев, католиков, протестантов и западных консулов.

Заложенные на Парижской мирной конференции и действовавшие до 1914 г. принципы стратегического партнерства между Россией и Францией содействовали, прежде всего, недопущению возникновения конфликтов по примеру святоместного спора. Несмотря на это, попытки францисканских монахов и представителей Латинского патриархата в Иерусалиме добиться дополнительных прав на иерусалимские и вифлеемские «первоклассные» христианские святыни вскоре возобновились. Поводом к тому послужило низложение патриарха Кирилла (1872 г.) и избрание вместо него архиепископа Газского Прокопия (1873 г.), когда между арабской православной общиной и Святогробским братством вспыхнул конфликт. Нередко францисканцы настраивали православных арабов против святогробцев или же мутасаррифа против греческого духовенства. При этом католическое духовенство, как и прежде, пыталось опираться на французских консулов и пашей. Чаще всего католики выдвигали притязания в отношении Вифлеемской базилики Рождества Христова.

В патриаршество владыки Прокопия (1873–1875 гг.), сменившего Кирилла на Иерусалимской кафедре после его низложения святогробцами, российская дипломатия предпочла занять позицию стороннего наблюдателя, тогда как арабы стали больше враждовать с греческими монахами, нежели с францисканцами. Этими обстоятельствами не преминули воспользоваться те, кого не устраивал установившийся после Восточной войны статус-кво Святых мест. Так, например, во время пожара в Вертепе Рождества Вифлеемского собора в ночь на 7 мая 1869 г. сгорел занавес⁴⁹, покрывавший свод средней части Вертепа. Россия, Франция и Порта договорились восстановить занавес за счет трех монастырей (православного, армянского и католического), однако эта договоренность осталась нереализованной, и пещерный свод остался без занавеса (469, л. 315–325).

В Вертепе, находившемся в совместном владении греков и армян, при пожаре пострадало большое количество православной церковной утвари. Францисканцы обвинили в умышленном поджоге греков (807, с. 162). Вскоре шесть сгоревших в огне православных и армянских икон были заменены другими, которые, в свою очередь, через несколько месяцев были похищены неизвестными лицами. Затем на прежнем месте святогробцы и армяне водрузили новые образа. Тогдашний французский посол Николас-Проспер Буре (1866–1870 гг.) и рейс эфенди Али-паша договорились восстановить существовавший до пожара 1869 г. порядок вещей в Вертепе Воплощения Вифлеемского храма.

Католическое духовенство и французские консулы были недовольны тем, что, несмотря на итоги Крымской войны, они, в отличие от греков, фактически оказались проигравшей стороной. Ведь им так и не удалось добиться дополнительных имущественных прав и привилегий при совершении богослужений за счет Иерусалимской православной церкви. Самоустранение Петербурга от участия в спорах между францисканцами и греками побудило французскую дипломатию и католическое духовенство вновь, как и в 40—50-х гг. XIX века, активизировать притязания на христианские святыни. Весьма показательным в этой связи стал риторический вопрос генерального консула Франции в Иерусалиме Леду, обращенный к иерусалимскому мутасаррифу Решад-паше (1889–1890 гг.) в 1889 г.: «Зачем же мы вели Крымскую войну, как не для приобретения прав в Иерусалимских святынях?» (451, л. 48– 50об)⁵⁰. Не удивительно, что споры между греческим духовенством и францисканцами вокруг Вертепа Рождества в 1873 г. заставили святогробцев на время забыть о своих внутренних распрях и давать отпор претензиям католического духовенства и французских дипломатов. Наступил десятилетний период греко-латинского противоборства, в котором французы по-прежнему стояли на страже интересов римско-католического духовенства, а российская дипломатия предпочла занять позицию стороннего наблюдателя.

После избрания (не без содействия России) на Иерусалимский патриарший престол Никодима I (1883–1890 гг.) Петербург кардинально изменил отношение к Сионской церкви и возобновил материальную помощь обремененной долгами Иерусалимской патриархии (500, л. 42)⁵¹.

Получив от Порты в 1889 г. фирман на починку рам в базилике Рождества в Вифлееме, патриарх Никодим натолкнулся на энергичные претензии французского генконсула Леду, категорическим образом потребовавшего участия в ремонте францисканцев (450, л. 44–47), что было явным нарушением статус-кво Святых мест. Порта во главе с садразамом Кыбрыслы Мехмед Камиль-пашой (1885–1891 гг.) объявила через Решад-пашу, что берет на себя обязательство установить рамы с ведома патриарха Никодима, но без вмешательства французского генерального консульства в Иерусалиме. Леду же пообещал мутасаррифу более не вмешиваться в дело, заметив при этом, что решение Порты чревато взрывом недовольства среди францисканцев, обитавших в Латинском монастыре в Вифлееме. Российскому же коллеге в Иерусалиме В.А. Максимову он равнодушно заметил, что не видит особой беды, если даже «этот храм и разрушится». «Мало-ли древностей погибло!», добавил он (453, л. 53—5боб). Леду имел в виду то, что в случае разрушения базилики и ее капитальной реконструкции три фирмана 1852–1853 гг. (которые легли в основу статус-кво христианских святынь в Иерусалиме и Вифлееме) будут нейтрализованы новыми эдиктами, составленными в пользу францисканцев. Следует также отметить, что сам факт вмешательства садразама в спор нарушал исторические права и прерогативы патриарха, закрепленные султанскими хатт-и шерифами, в соответствии с которыми Иерусалимский патриарх был издревле наделен правом ремонтировать базилику Рождества и поддерживать в ней чистоту, не испрашивая на то дозволения Порты. В конце концов, конфликт удалось предотвратить благодаря достигнутому консенсусу между вовлеченными в него сторонами.

В 1890 г., воспользовавшись «вдовством» кафедры после ухода патриарха Никодима в отставку, католическое духовенство вновь возобновило попытки «оттеснить» православных от христианских святынь, прежде всего в Вифлеемской базилике. Францисканцы совершили нападение на группу святогробцев, в результате чего двое греков получили ранения. Кроме того, они стали добиваться от Порты отмены древнего права православного священника после литургии выходить в храм Рождества со святыми дарами через северные двери Вертепа (принадлежавшие католикам). Попустительство Порты мелким нарушениям францисканцев лишь усиливало их претензии на базилику Рождества. В результате латиняне стали настаивать на недопустимости проноса православной церковной утвари из Вертепа в базилику через северные двери. Однако греческое духовенство игнорировало претензии латинского духовенства. Александр III повелел своему послу в Константинополе поддержать в данном вопросе греков. А.И. Нелидов добился от садразама Камиль-паши согласия на то, чтобы Порта составила официальную ноту в пользу православного духовенства. Однако этот османский документ французский посол маркиз Монтебелло (1886–1891 гг.) отказался принять (330, л. 20—26об). Не найдя поддержки в Порте, французский посол смог получить ее у султана Абдул Хамида II (1876–1909 гг.) (332, л. 67; 333, л. 68-70об). Примечательно, что германский посол при Порте Радовиц (католик по вероисповеданию), по словам А.И. Нелидова, «признавал справедливость» позиции России в данном вопросе (330, л. 20—26об). Министр иностранных дел Н.К. Гире рекомендовал А.И. Нелидову всячески «содействовать благоприятному окончанию Вифлеемского дела, согласно с благом Православной Церкви и ее интересам» (462, л. 167—168об).

Во время беседы с российским послом султан посетовал на сложность и запутанность Вифлеемского вопроса. Абдул Хамид предложил А.И. Нелидову поддержать идею создания комиссии с целью разбора греко-латинских притязаний. Комиссия могла бы также запрашивать мнения заинтересованных сторон – посольств Франции и России. В данный орган султан предложил войти бывшему министру юстиции и исповеданий Порты Джевдет-паше (331, л. 41-44об).

Апогей греко-латинского противостояния пришелся на 1895 г., когда францисканцы попытались заполучить право на владение базиликой, которого, по статус-кво, они не имели. По приказу мутасаррифа была создана специальная комиссия. Ей было поручено разобраться в том, имелись ли у францисканцев достаточные основания претендовать на базилику Рождества и ее ремонт. В состав комиссии вошли драгоман паши Псарра-эфенди, драгоман Иерусалимской патриархии архимандрит Стефан, драгоман французского генконсульства Хури и представитель муниципального совета Закки-эфенди. Включение представителя французского генерального консульства свидетельствовало о том, что Порта по-прежнему соблюдала капитуляции 1740 г.

Осознавая возможность новых притязаний францисканцев, посол А.И. Нелидов поручил новому генеральному консулу в Иерусалиме А.Г. Яковлеву выяснить, какими правами на христианские святыни в Иерусалиме и Вифлееме обладала каждая церковь и отдельное исповедание. С этой целью А.Г. Яковлеву предписывалось самым внимательным образом изучить положения трех фирманов от 1852 и 1853 гг., содержание которых легло в основу статус-кво христианских святынь Палестины. Российский генеральный консул писал послу о том, что хотя францисканцы и не получили прав на владение главной православной святыней в Вифлееме, исключительные права греков на нее к концу XIX века были утрачены, поскольку решение вопроса о ремонте Вифлеемской базилики из-за нерешительной позиции Иерусалимского патриарха взяли на себя уже османские власти (461, л. 107—114об). Кроме того, в Петербурге посчитали целесообразным закрепить де-факто права каждого из трех монастырей (греческого, армянского и францисканского), а также других упомянутых в фирманах 1852–1853 гг. общин (коптов и сиро-якобитов), по крайней мере, в отношении трех главных святынь (храма Гроба Господня, базилики Рождества и Гробницы Богородицы).

Ежегодные потасовки в Вифлеемском храме Рождества между католиками и православными, вызванные прохождением православного духовенства через северные ворота, не прекращались. При министре иностранных дел графе М.Н. Муравьеве в Первом (бывшем Азиатском) департаменте МИД не сомневались, что претензии францисканцев будут только множиться, в результате чего было признано целесообразным для их нейтрализации провести серию дипломатических переговоров на высоком уровне в Петербурге, Константинополе, Париже и даже в Риме. По их итогам планировалось выработать документ, запрещавший нарушать статус-кво христианских святынь Палестины францисканцами и святогробцами. При этом граф М.Н. Муравьев рассчитывал на сближение между петербургским кабинетом и правительством Французской Республики, которое, в отличие от французских монархических кабинетов, отличалось светским, а не клерикальным характером. В 1898 г. министр иностранных дел России граф Муравьев предложил своему французскому коллеге Т. Делькассе⁵² приступить к многоступенчатому переговорному процессу. В качестве подготовительной меры генконсулам обеих держав в Иерусалиме поручалось вступить в переговоры друг с другом для сбора и сверки сведений относительно всех существующих по данной теме исторических документов и подготовки серьезной информационно-справочной базы для последующих этапов переговоров. С этой целью российский посол в Константинополе И.А. Зиновьев запросил в петербургском и московском архиве МИД копии документов по святоместному делу, полученных князем Меншиковым накануне Крымской войны. Его французский коллега маркиз де Монтебелло сделал аналогичный запрос в архиве МИД в Париже. Оба посла поручили своим генконсулам в Иерусалиме «путем беспристрастнаго и дружелюбнаго обмена мыслей» выяснить на месте «все обстоятельства дела, собрать документальные данные, архивныя справки, на коих обе спорящие стороны основывают свои права и притязания». Париж и Петербург стремились найти такое решение этой запутанной проблемы, которое удовлетворяло бы интересы православных и католиков (465, л. 244–246). В составлении плана Вертепа Рождества Христова и пояснений к нему А.Г. Яковлеву активно помогали патриарх Иерусалимский Герасим и его будущий преемник, тогдашний епископ Филадельфийский Дамиан (Касоти) (469, л. 315–325; 470, л. 341; 471, л. 343; 472, л. 346). В архивах Иерусалимской патриархии были собраны хатт-и шерифы, в которых подтверждались права православных на большую часть христианских святынь.

Подготовленный генеральными консулами в Иерусалиме информационно-справочный материал был представлен послам России и Франции в Константинополе. С этого момента в их распоряжении имелись все необходимые документы (такриры, тезкеры, нишаны Порты и султанские фирманы) касательно Святых мест. Окончательной целью франко-российских переговоров было достижение «полюбовного соглашения», которое было бы способно предотвратить трагические эксцессы между православными и католиками в Вифлеемском храме. Российский МИД считал возможным в рамках проводимого им курса на греко-латинское примирение принять предложение французского внешнеполитического ведомства и приступить к финальной стадии переговоров относительно «специальных подробностей “Вифлеемского дела” в Рим». Там, по словам российского посла в Париже князя Л. П. Урусова (1897–1903 гг.)⁵³, можно было провести переговоры между двумя министрами-резидентами при Святом престоле Чарыковым (1897–1900 гг.) и Навенной «вдали от возбужденных страстей и местных влияний» (464, л. 236—237об; 465, л. 244–246). По замыслу графа Муравьева, российская сторона должна была на месте разъяснить «Ватикану Вифлеемския недоразумения в их надлежащем свете, указать на незаконные действия францисканцев и, по возможности, отстоять исконныя права Православных» (там же, л. 244–246).

Против этой точки зрения возражал российский министр-резидент Н.В. Чарыков, считавший, что Ватикан несомненно использует факт проведения франко-российских переговоров в Риме, чтобы попытаться вмешаться в их ход и изменить их формат: вместо двусторонних («один на один») на трехсторонние («один против двух»), когда перед российским представителем за стол переговоров сядет французский уполномоченный, из-за спины которого будет выглядывать папский кардинал Рампомг (466, л. 247—251об). Н.В. Чарыков предлагал вести переговоры в Иерусалиме, не опасаясь возможного давления францисканских монахов на французских переговорщиков. Он резонно полагал, что издержки давления Ватикана на светскую французскую делегацию в «логове папистов» – Риме – имели бы гораздо худшие последствия, чем влияние на переговорщиков францисканцев, временно проживавших в Иерусалиме «вахтенным методом» (до шести месяцев) и ощущавших себя «пришельцами» на Святой земле.

Парижский трактат (ст. 9) 1856 г. «нейтрализовал» довольно расплывчатые положения Кучук-Кайнарджийского договора, на которые пыталась опираться Россия в своей политике на православном Востоке. На Берлинском конгрессе 1878 г., который, по словам католика-францисканца Паскаля Бальди, был созван с целью «обуздать алчность России», заключившей ранее с Портой выгодный для себя Сан-Стефанский договор (807, с. 86)⁵⁴. По настоянию Парижа и с согласия Порты в Берлинский договор (статья 62) было включено положение о том, что «права, предоставленные Франции, строго сохраняются за ней и, само собой разумеется, что status quo на Святых местах не может подвергнуться никакому нарушению», которое лишь подтверждало закрепленное в Париже (1856 г.) «положение вещей».

Правительство России, подписав Берлинский договор 1878 г., тем самым взяло на себя обязательство следить за его исполнением. Петербург рассматривал положение договора о сохранении статус-кво Святых мест как одно из прав, приобретенных российской дипломатией в результате русско-турецкой войны 1877–1878 гг. (435, л. 262–265).

По статье 62 Берлинского договора дипломатическим и консульским учреждениям держав предоставлялось право покровительствовать духовным лицам, паломникам и инокам, а также своим духовным, благотворительным институтам, функционировавшим в Османской империи. Однако это относилось к иностранным лицам и организациям, а не к османским райа. Согласно той же статье, Порта обязалась твердо «соблюдать принцип религиозных свобод в самом широком смысле» слова. Последнее положение касалось уже христиан из числа османских подданных, при этом страны, подписавшие договор, наделялись правом наблюдения за ходом исполнения этого обязательства. Из этой статьи российское правительство сделало логическое заключение, что забота о православных райа Османской империи и защита преимущественных прав Иерусалимской православной церкви на главные христианские святыни Палестины проистекало из историософской идеи преемственности власти византийских царей-басилевсов, исповедовавших в качестве государственной религии православие. Однако формально (де-юре) этой прерогативой Россия не обладала. Вместе с тем к концу XIX века даже орден францисканцев не решался открыто оспаривать это ее неписаное право (там же, л. 262–265).

Только Святогробское братство и Иерусалимский синод ставили под сомнение правомочность соответствующих прерогатив Петербурга, особенно при обострении своего противостояния с Иерусалимскими патриархами. Обычно это делалось тогда, когда греческое духовенство хотело расположить к себе по тактическим соображениям османские власти и инославные миссионерские учреждения с целью вызвать ревность российской стороны, у которой, по мнению святогробцев, после этого можно было запрашивать дополнительную материальную помощь. С конца XIX века Святогробское братство все чаще выступало с филэллинистических позиций, предпочитая видеть консульство Греции в Иерусалиме в роли покровителя православия. Эту линию стали активно поддерживать Фанар, а затем Афины, которые повысили статус своего консульского учреждения в Иерусалиме до уровня генерального консульства, пытаясь встать в Палестине в один ряд с ведущими европейскими державами на Святой земле. Однако роль Греции в деле защиты прав Иерусалимского патриархата и оказания ему материальной помощи были попросту несопоставимы с тем, что делала Россия в этой связи для Сионской церкви (374, л. 2—15об).

Интерпретация понятия «status quo ante» (лат. status quo ante), обозначающее «существующий до настоящего времени порядок вещей», или «положение дел» на определенный момент времени, стало наиболее сложным и неоднозначным вопросом межрелигиозных взаимоотношений в Иерусалимском санджаке в XIX – начале XX века. Его неурегулированность приносила серьезную головную боль османским властям, без конца осаждаемым то французскими, то российскими дипломатами.

Статья 62 Берлинского договора предусматривала строгое соблюдение статуса Святых мест. Это краткое понятие было сформулировано весьма расплывчато, что давало повод причастным к его сохранению сторонам толковать положения статус-кво по-своему. Как отмечалось, в его основе лежали положения, закрепленные султаном Абдул Маджидом в феврале – марте 1852 г. и апреле 1853 г. в фирманах, изданных в результате острой дипломатической полемики. Именно эти фирманы, по определению российского консула в Иерусалиме В.А. Максимова, легли в основу принципа status quo (установленного порядка или положения вещей), то есть права владения различными исповеданиями теми святынями и порядок богослужений на них, которыми они обладали на момент издания султанских указов. Этот порядок вещей, как пишет В.А. Максимов, был выработан и закреплен Парижским трактатом (457, л. 69—72об; 450, л. 44–47).

Поскольку единого понятия принципа «порядка вещей» (status quo) так и не было выработано, то каждый исследователь пытался трактовать его положения на свой лад, зачастую исходя из своих религиозных убеждений и пристрастий. Так, в отличие от В.А. Максимова, католический автор Паскаль Бальди в своем труде «Вопрос о Святых местах в целом и в частности» отсылает читателя к «положению вещей на 1740 год» (когда латинское духовенство получило от султана исключительные права на Святые места Палестины). О необходимости возвращения к status quo 1740 г. говорилось и в ноте французского посланника Опика, переданной им в 1850 г. великому визирю (807, с. 157).

Султанский фирман 1852 г., закрепивший статус-кво, определял притязания католиков на исключительное владение большим храмом Святого Гроба Господня («Кумама») и его малым храмом (кувуклией), Камнем миропомазания, Голгофой, базиликой и Вертепом Рождества Христова в Вифлееме, равно как и пещерой гробницы Божьей Матери, как безосновательные (467, л. 184–187, 326—340об). В соответствии с этим документом, два сада, прилегающие к монастырю францисканцев Св. Екатерины и базилике Рождества в Вифлееме, должны были оставаться в «общем владении» православных и латинян (461, л. 107—114об).

Субъектами статус-кво в фирманах 1852 и 1853 гг. выступало «греческое» (православное), «латинское» (францисканцы), армянское, сиро-яковитское духовенство, а также копты (там же, л. 107—114об). В тексте фирмана не была упомянута община греко-униатов, или греко-католиков (‛ар-рум аль-катулик), которым, как и протестантам, не разрешалось совершать богослужения в главных христианских святынях – ни в храме Гроба Господня, ни в базилике Рождества. Попытки униатов стать полноправными субъектами статус-кво ни к чему не привели. Так, в мае 1893 г. на международном Евхаристическом конгрессе латиняне попробовали без согласия греческого и армянского духовенства в одностороннем порядке разрешить греко-католикам совершать литургию на Гробе Господнем в нарушение статус-кво. Этот шаг был воспринят как грубое нарушение католиков-францисканцев возложить на себя незаконное право даровать другому вероисповеданию «привилегию» совершать богослужения на Гробе Господнем. Вот почему эта попытка была заблокирована местными властями и главами некатолических исповеданий (934, с. 180).