Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века: читать начало книги онлайн

В эпоху французской революции, а также в последовавший за ней разгул воинствующего атеизма, религиозного нигилизма и гильотинного судопроизводства интерес Парижа к Святым местам сошел на нет, поскольку все внимание новых французских властей было обращено на внутриполитические проблемы. В роли «возмутителей спокойствия» в Палестине вместо францисканцев стало выступать армянское духовенство, неоднократно (в 1799, 1800, 1803, 1807–1808 гг.) возобновлявшее свои претензии на Святые места. В 1808 г. армяне получили от Порты равные с греками права в Гефсиманской гробнице Успения Богородицы (68, л. 89—89об). После пожара в храме Гроба Господня 1808 г.¹¹ новый православный Иерусалимский патриарх Поликарп (1808–1827 гг.) с помощью рум миллет баши Калинника V (1801–1806 гг.; 1808–1809 гг.) добился от султана Махмуда II (1808–1839 гг.) разрешения на капитальное восстановление храма Гроба Господня с подтверждением исконных прав Сионской церкви на все ее владения, указанные в фирманах прежних султанов¹². Поликарп и Святогробское братство единодушно решили, что ремонт должен был быть осуществлен исключительно силами православных. При содействии Константинопольского патриарха была объявлена подписка на сбор средств по всей православной ойкумене (559, ч. 2, с. 203–204). Значительные денежные суммы были собраны и в России. Император Александр I выделил Поликарпу единовременное пособие в размере 25 тыс. рублей и предоставил в собственность Иерусалимской церкви основанный в Таганроге монастырь, а также разрешил уполномоченным патриарха собирать в течение нескольких лет милостыню на территории Российской империи (591, с. 270–271).

Восстановительно-ремонтными работами в течение двух лет на безвозмездной основе руководил греческий архитектор Комнин (704, с. 156). Их общая стоимость оценивалась в 335 тыс. риалов (394 тыс. руб.). По данным А.Н. Муравьева, на полное восстановление храма Гроба Господня ушло 4 млн. руб. (605, ч. 2, с. 474). В результате образовался огромный долг в святогробской казне, дефицит которой удалось покрыть лишь к 40-м гг. XIX столетия (735, кн. II, с. 363). Правительственная инспекционная комиссия из Стамбула приказала святогробцам вернуть армянам захваченный греками церковный придел. При этом армяне были обязаны уплатить грекам стоимость ремонта (34 тыс. 529 пиастров, или свыше 2 тыс. руб.), проведенного в армянской части храма (862, с. ИЗ). Воспользовавшись ремонтом храма, греки провели его «ортодоксизацию», лишив его внутреннее убранство следов «латинизации» и символов римско-католического присутствия, сохранившиеся еще со времен крестоносцев. Базилика была расписана греческими мастерами в византийском стиле: все религиозные сюжеты, включая одежду святых, Распятие и церковное убранство изображались уже не по католическим, а по православным канонам. Святогробцы вынесли из базилики и уничтожили находившиеся у подножия Голгофы могильные плиты и прах родных братьев-крестоносцев Годфрида Бульонского и короля Балдуина I, королей Балдуина II Бурского и Фалька Анжуйского, а также останки Балдуина III Амальрикского, Балдуина IV и Балдуина V (119, л. 127—130об)¹³.

В 1811 г. францисканцы при помощи французского временного поверенного в Константинополе получили право на владение кувуклией, причем православным было временно запрещено совершать там богослужения, несмотря на то, что православное духовенство сохранило за собой статус «хранителей Кувуклии». В 1814 г. в ответ на обращение Иерусалимского патриарха Поликарпа к Александру I, победителю Наполеона, в связи с развернутой католиками антиправославной пропагандой в Иерусалиме российский император дал указания своему посланнику в Константинополе сделать соответствующее представление Порте. Францисканцы, недовольные позицией греческого духовенства, обратились к своему традиционному покровителю – Франции (848, с. 12–13). В 1817 г. султан издал фирман, подтверждавший преимущественные права святогробцев, и на время снял с повестки дня претензии францисканцев на христианские святыни (там же, с. 13). В 1820 г. им было вновь возвращено право не только охранять Святой Гроб Господень в приделе Ангела, но и служить у Гроба Господня внутри крипты (774, с. 866; 884, с. 75; 559, ч. 2, с. 205). В 1828 г. армянское духовенство добилось от османских властей права на совместное владение (тур. мюлк муштерек/араб, мульк муштарак) со святогробцами и францисканцами храмом Гроба Господня и находившимся в нем Камнем миропомазания (68, л. 89– 89об).

Как было сказано выше, К.М. Базили обращал пристальное внимание на отношение османских властей к институту христианских святынь как к прибыльному предприятию (559, ч. 1, с. 98; 561, с. 127). Вместе с тем немалую прибыль из этого «золотого рудника» извлекали сами святогробцы. Щедрые, зачастую никем не учитываемые пожертвования православных паломников Гробу Господню обеспечивали святогробской казне стабильный доход.

13 мая 1834 г. в Палестине произошло сильное землетрясение, в результате которого треснул купол храма Гроба Господня, а также дали трещины куполок церкви Вознесения на Масличной горе и крыша базилики Рождества Христова в Вифлееме. Разрешение восстановить церковь Вознесения было предоставлено египетским наместником Ибрахим-пашой грекам, францисканцам и армянам, однако эти три конфессии так и не договорились о совместном ремонте (862, с. 117).

Получив с помощью ордена Св. Франциска в Иерусалиме доступ к Святым местам, остальное римско-католическое духовенство не останавливалось перед конфликтами и спорами даже с единоверным «кустодом Святой земли».

Православный миллет Османской империи также нуждался в политическом покровительстве, особенно после того, как османские власти жестоко подавили греческое восстание 1821 г. и отношение Порты к православным христианам резко ухудшилось. В часто возникавших в Иерусалиме в 20—30-е гг. XIX века спорах вокруг Святых мест предпочтение Османов отдавалось уже не православным, а католикам и армянам.

В 1836 г. Иерусалимский патриарх Афанасий V (1827–1844 гг.) со своими архиереями направил российскому императору письмо с просьбой выступить в качестве посредника в деле «возвращения неправильно (путем подкупа Ибрахим-паши. – М.Я.) отнятых у них (православных. – М.Я.) в Иерусалиме Святых мест Армянами, по фирману Султанскому» (148, л. 2—Зоб; 150, л. 6—боб; 151, л. 7—14об). Николай I со всей серьезностью отнесся к обращению предстоятеля Иерусалимского престола, поручив А.П. Бутеневу14 удовлетворить просьбу патриарха. Вскоре посланник доложил о получении им нужного для Сионской церкви султанского фирмана.

Спустя три года, в сентябре 1839 г., Иерусалимский патриарх Афанасий V добился фирмана от Порты на ремонт обветшавшего большого свинцового купола ротонды над кувуклией. Тем не менее временному поверенному в Константинополе В.П. Титову удалось получить в начале сентября 1841 г. необходимый хатт-и шериф (от начала шаабана 1257 г.х.¹⁵ ) (161, л. 16—19об). Французский посол в Константинополе барон Ф.А. де Буркене (1841–1848 гг.) выступил решительным образом против исполнения фирмана, заявив османскому правительству о претензиях проживавших в Иерусалиме католических монахов (подавляющее большинство которых были французскими подданными) на капитальный ремонт большого купола. Поддавшись давлению французской дипломатии, Порта пошла на попятную, пообещав Парижу не оглашать высочайшее ираде султана в Иерусалиме. В результате закупленные православной общиной Иерусалима строительные материалы на сумму 500 тыс. пиастров (30 тыс. руб. серебром) от длительного хранения пришли в негодность (160, л. 1—15об). В 1843 г. К.М. Базили сообщил посланнику А.П. Бутеневу о том, что армяне представили иерусалимскому мутасаррифу Решид-паше фирман, согласно которому они вступали в совместное владение Вифлеемским храмом Рождества Христова вместе со святогробцами (68, л. 89—89об).

В первой половине 40-х гг. XIX века российский посланник в Царьграде и бейрутский консул регулярно информировали Петербург о положении дел в Иерусалиме и Вифлееме. Они сообщали об эскалации споров и конфликтов вокруг Святых мест Палестины между различными христианскими общинами¹⁶. Новоизбранный на Сионский престол патриарх Кирилл II (1845–1872 гг.) некоторое время после своего избрания оставался в Иерусалиме и не раз обещал Базили навсегда оставить Константинополь ради Иерусалима. Однако вскоре патриарх Кирилл, под различными предлогами, вернулся в османскую столицу на постоянное местожительство, предпочитая совершать оттуда посещения Иерусалимской кафедры (561, с. 462)¹⁷. В беседах с российским генеральным консулом патриарх Кирилл стал настойчиво проводить мысль о необходимости получения российской дипломатией такого султанского фирмана, который закрепил бы существовавший на тот момент статус-кво преимущественных прав Сионской церкви по сравнению с остальными христианскими общинами. При этом особо подчеркивалась необходимость того, чтобы после этого высочайшего эдикта его не смог бы в дальнейшем «нейтрализовать» ни один полученный францисканцами или армянами новый хатт-и шериф.

В 1847 г. межхристианский спор вокруг Святых мест резко обострился. 23 июля 1847 г. папа римский Пий IX (1846–1878 гг.) в своем апостольском послании провозгласил восстановление Латинского патриархата. В том же году с согласия Порты назначил одного из своих епископов монсеньора Иосифа (Джузеппе) Валергу «Латинским патриархом Иерусалимским» (1847–1872 гг.). Валерга был направлен понтификом из Рима через Стамбул в Палестину, куда он прибыл в январе 1848 г. Ситуация в Иерусалиме и его христианских окрестностях была накалена до предела. В ноябре 1847 г. К.М. Базили сообщил в своем донесении о тревожном инциденте в Вифлееме, где группа францисканских монахов избила греческого митрополита, попытавшегося укрыться в базилике Рождества Христова. Там находились молившиеся армяне, с которыми начали драться ворвавшиеся в храм францисканцы. Во время массовой потасовки с православного алтаря в Вертепе Рождества была сорвана и похищена Серебряная звезда; из расположенного над Вертепом греческого алтаря неизвестные вынесли греческую лампаду, а также два серебряных подсвечника. Католики обвинили в краже греков, а греки и армяне – францисканских монахов. Иерусалимский суд признал виновными в случившемся францисканцев и обязал тех вернуть похищенное (448, л. 25–32; 24, л. 611-632об).

В середине 40-х гг. XIX века в деле Святых мест появился деликатный нюанс, который все заинтересованные стороны некоторое время пытались держать в секрете. В 1846 г. в беседе с митрополитом Московским и Коломенским Филаретом (Дроздовым) архимандрит Порфирий (Успенский) сообщил, к изумлению своего собеседника, о наличии на крыше храма Гроба Господня «вековых» гаремов «арабского семейства Алемидов (Аламиев. – М.Я.)»18. Гаремы находились на крыше галерей храма Гроба Господня «как раз между двумя куполами (на крыше), из которых один накрывает ротонду Гроба Господня, а другой – Храм Воскресения» (586, т. I, с. 20). Владельцы недвижимости – шейхи Абдалла и Юсеф аль-Аламий – якобы желали продать принадлежавшие им помещения на террасе храма Воскресения между двумя куполами (большим свинцовым и малым), однако из-за того, что одно из помещений («бывшее когда-то патриаршей ризницей») служило мечетью, опасались это сделать без разрешения османской администрации. Спальные помещения, принадлежащие семье Аламиев, были обращены в гарем, из окошек которого женам шейха было видно все, что делалось внутри храма Гроба Господня и на террасах греческого монастыря, используемых святогробскими монахами для вечерних прогулок (119, л. 127—130об; 391, л. 13—18об; 171, л. 900—910об). Более того, из гарема, как рассказывал архимандрит митрополиту, «затворницы чрез оконце смотрят в ротонду Гроба Господня и иногда бросают туда лимонные и апельсиновые корки» (586, т. I, с. 20). По сведениям отца Порфирия, глава семьи – Абдалла – был готов уступить русскому правительству или Иерусалимскому патриарху гаремы вместе с занимаемым его семейством зданием бывшей «древней латинской патриархии»19 за 500 тыс. пиастров, или 30 тыс. руб. серебром (634, т. 2, с. 21)20. Как пишет В.Н. Хитрово, в середине 40-х гг. XIX века российское правительство еще имело возможности приобрести в собственность здание с гаремами, прилегавшее к куполу и храму Гроба Господня21.

По мнению Порфирия (Успенского), если бы Николай I захотел заполучить это здание в подарок от султана, то для этого ему было бы достаточно просто заявить о своем желании Стамбулу (там же, т. 2, с. 21). Когда же данное предложение дошло до императора, то он оставил на депеше из Константинополя следующую резолюцию: «У турков я ничего не намерен просить. Денег не щажу. Занять гарем наемным образом» (там же, т. 2, с. 21).

Посетивший в 1850 г. Иерусалим статский советник А.Н. Муравьев представил Министерству иностранных дел более подробную информацию о гаремных постройках семейства Аламиев. По итогам высочайшего доклада К.В. Нессельроде император утвердил текст секретного отношения государственного канцлера к посланнику В.П. Титову с рядом поручений деликатного свойства, при выполнении которых требовалось сохранение секретности²². Посланнику В.П. Титову также предписывалось «употребить на счет чрезвычайных издержек Миссии до 25 тыс. рублей серебром на сей важный и благочестивый предмет, на который Его Величество соизволил обратить особенное внимание» (388, л. 86–87). Прежде чем купить здания, К.М. Базили надлежало убедиться, что «прямое российское вмешательство в это дело не будет иметь никаких неблагоприятных последствий… для дел Православной Церкви на Востоке» (там же, л. 86–87).

Проект о покупке гаремов под грифом «секретно» был инкорпорирован в Святоместный вопрос (178, л. 435–442; 175, л. 369–374; 735, кн. II, с. 263; 634, т. 2, с. 329–375). К.М. Базили поручил иерусалимским архиереям без широкой огласки переговорить с владельцами гаремов о возможности покупки помещений на крыше Воскресенского храма, чтобы разместить в них Русскую духовную миссию. Однако греки, обеспокоенные возможным русским присутствием у себя «над головой», умышленно допустили утечку информации, и о тайных намерениях Петербурга в отношении зданий семьи Аламиев стало известно османским властям и западным консулам. Очевидно, что святогробцы куда более опасались появления на крыше базилики Воскресения новых соседей в лице русского православного духовенства, нежели наличия более привычных для себя гаремов арабо-мусульманской семьи. Правда, в своей записке от 1850 г. К.М. Базили указывает на А.Н. Муравьева и архимандрита Порфирия как на вероятные источники утечки информации о тайных намерениях Петербурга (119, л. 127—130об)²³. В результате Франция и Австрия также стали проявлять живой интерес к возможности приобретения недвижимости на крыше храма Гроба Господня (176, л. 396—399об; 177, л. 423—431об).

Петербург предложил своей константинопольской миссии два варианта решения проблемы. Святогробский монастырь или какая-нибудь иерусалимская арабо-христианская семья должны были бы предложить Абдалле аль-Аламий продать ей его строения на крыше храма Гроба Господня. В случае отказа семейству Аламиев предлагалось дать взятку в 30–35 тыс. османских пиастров наличными на несколько лет вперед с условием, что гаремы перестанут использоваться по назначению и будут попросту закрыты, а обращенные к куполу их окна и двери будут замурованы. С этим поручением императорский генеральный консул отправился из Бейрута в Иерусалим, чтобы конфиденциально обсудить с владельцами гаремов дальнейшую судьбу их недвижимости (391, л. 13—18об). Хотя о секретном намерении русской дипломатии знал только «узкий круг лиц», Порта, по словам Н.В. Берга, «уже глядела зорко на это дело», поскольку владения семьи Аламиев на крыше христианской святыни рассматривались со времен «джихада»²⁴ Салах ад-Дина как своего рода владения всей мусульманской уммы (630, с. 194). Вот почему шейху Абдалле вскоре было приказано властями: «Ни шагу назад!», и здания остались в руках прежних владельцев (там же, с. 194). Попытки французского и австрийского консулов в Иерусалиме договориться с шейхом Абдаллой по тому же предмету так ни к чему и не привели.

Поняв, что в сложившихся обстоятельствах османские власти не позволят продать недвижимость на террасах, К.М. Базили в 1852 г. рекомендовал поверенному в делах миссии А.П. Озерову ходатайствовать перед Портой, чтобы семья Аламиев разрушила или хотя бы замуровала свои «два гарема» (170, л. 899—899об). Эти рекомендации «о заложении камнем и заслонении окон» гаремов, обращенных на купол, были в апреле 1853 г. зафиксированы во втором фирмане в пользу Иерусалимской православной церкви, полученном князем А.С. Меншиковым от султана Абдул Меджида (613, с. 282–283).

Вторым болезненным пунктом для русской дипломатии в святоместном вопросе стала проблема ремонта большого свинцового купола ротонды Воскресенского храма, треснувшего в результате землетрясения 1834 г. Несмотря на полученный Иерусалимским патриархом Кириллом в сентябре 1841 г. фирман на его починку, ремонт так и не был осуществлен. В 1850 г. патриарх вновь обратился в Порту с просьбой разрешить ремонт обветшалого большого купола. Французская дипломатия, как и в 1841 г., настойчиво пыталась нейтрализовать попытки Петербурга добиться исключительного права на ремонт для Иерусалимского патриарха Кирилла. В результате Стамбул уклонился от публичного признания за греками права на перестройку купола. Выступавший в роли ктитора (попечителя) Святогробского храма Николай I был вынужден согласиться с доверительно предложенной патриарху Кириллу османскими властями схемой финансирования ремонтных работ. В этом случае Порта официально должна была объявить о том, что все издержки по ремонту купола берет на себя султан. По негласной договоренности с Османами, средства на ремонт должны были поступать из святогробской казны из сумм, которые царское правительство планировало перевести целевым способом в Иерусалим. Порта также пообещала Иерусалимскому патриарху, что контроль за ремонтными работами будет осуществлять православное духовенство совместно с местными османскими властями (397, л. 11–16; 398, л. 48–51; 174, л. 299—311об). Отказ от этой схемы означал бы изменение позиций участвовавших в ней сторон. К.М. Базили предлагал проявлять жесткость в данном вопросе: «Греки не должны уступать права починки, дарованнаго Портою; но если Порта, будто из великодушия и в пособие Грекам, починит от себя, то эта починка не должна приносить никаких изменений в нынешнем материальном порядке и в правах на купол [подчеркнуто рукой Базили. – М.Я.]; т. е. Латинам не должно допустить ход внутри купола, обставленнаго теперь террасами смежнаго монастыря Греческаго, и соприкосновеннаго лишь с одним Мусульманским домом» (119, л. 127—130об).

В начале 1850 г., после того, как патриарх Кирилл обратился к османскому правительству за разрешением отремонтировать главный купол храма Гроба Господня, бельгийская миссия в Константинополе подняла вопрос о восстановлении в храме Гроба Господня могил иерусалимских правителей-крестоносцев – братьев Готфрида Бульонского и Балдуина I, уничтоженных святогробцами. Тогда же в Париже вышла в свет брошюра Эжена Боре «Вопрос о Святых местах», написанная в ярко выраженном русофобском и антиправославном духе. Ее автор обрушился с резкой критикой как на ближневосточную политику Российской империи, так и на греческое духовенство, огульно обвинив православных в незаконных захватах у францисканских монахов ряда христианских святынь. Брошюра была сочувственно воспринята в Риме и во Франции. При активных и скоординированных шагах Парижа и Папского Престола тема Святых мест Палестины выплеснулась на страницы ведущих европейских газет, подогревая религиозные чувства местной общественности. Все громче раздавались гневные и обличительные лозунги против святогробских монахов, бездоказательно обвиненных католиками в краже Серебряной звезды, и даже против «попустительства» османских властей. Одновременно папа Пий IX всячески превозносил заслуги «истинного католика и рыцаря католической веры» «христианнейшего» принца-президента Франции Луи Наполеона в борьбе за Святые места с восточными «схизматиками».

В мае 1850 г. французский чрезвычайный посланник и полномочный министр при османской Порте дивизионный генерал Жак Опик (1848–1851 гг.)²⁵, ссылаясь на капитуляции 1740 г., вручил садразаму Мустафе Решид-паше (1848–1852 гг.) и рейс эфенди Мехмеду Али-паше от имени католиков вербальную ноту от 28 мая (16 реджеба 1266 г.х.). В ней выдвигалось требование «восстановить католическое духовенство в его прежних правах и привилегиях на Святые места», восходящих, по мнению Парижа, еще к завоеванию Иерусалима крестоносцами в 1099 г. Французский демарш был подкреплен аналогичными нотами дипломатических представителей Бельгии, Испании, Сардинии, Неаполитании, Португалии и Австрии. Великобритания, поначалу занимавшая нейтральную позицию, в начале 1853 г. присоединилась к османско-французскому альянсу в надежде извлечь из этого военно-политические выгоды (660, с. 2).

«Поднимая этот вопрос, – пишет Л. Тувнель²⁶, – принц Людовик Наполеон совершенно не подозревал о тех трагических последствиях, которые могут повлечь за собой эти требования. Мысль о возможном столкновении с Россией вовсе не являлась в представлении принца-президента и его советников, мало знакомых с этим темным вопросом. Истина заключалась в том, что поддержка клерикальной партии была нужна для внутренней политики принца Людовика Наполеона» (717, т. I, с. 326). Как бы то ни было, но англичане были куда прозорливее, поскольку уже 20 мая 1850 г. британский посланник в Константинополе Стрэтфорд Каннинг (1842–1852, 1852–1857 гг.) писал главе Форин Офиса лорду Пальмерстону (1850–1852 гг.): «Генерал Опик заверил меня, что возникший спор является вопросом о собственности и об условиях договора. Однако трудно отделить любой подобный вопрос от политических соображений; поскольку борьба за общее влияние, в особенности, если Россия, как можно этого ожидать, вмешается от имени Греческой церкви, вероятно, выйдет за рамки неизбежной дискуссии» (660, с. В). Следует иметь в виду, что сэр Каннинг, пользовавшийся огромным влиянием на Порту и султанский двор, передавал в Лондон официальное мнение Османов «из первых рук», в достоверности информации которых сомневаться не приходилось. Примечательно, что в это время ни в русской миссии в Константинополе, ни в Петербурге еще не догадывались, какие тучи сгущались над святоместным делом.

Узнав о демарше генерала Опика, граф Нессельроде поручил императорскому посланнику в Париже Н.Д. Киселеву²⁷ сделать представление французскому правительству по поводу возникшего греко-латинского спора. В ответ на это официальный Париж заявил, что считает святоместный вопрос второстепенным и что он был поднят лишь для того, чтобы «приобрести на выборах расположение и голоса духовенства» (717, т. I, с. 327).

В русской цареградской миссии за развитием ситуации наблюдали достаточно спокойно, полагая, что вопрос о починке купола и гаремах является куда более важной проблемой для интересов Петербурга, чем официально поднятый Францией перед Портой святоместный вопрос. В январе 1851 г. русский посланник в Константинополе В.П. Титов успокаивающе заверял графа К.В. Нессельроде, что Порта имеет твердое намерение поддержать своих православных подданных (там же, с. 328).

В ответ на демарш генерала Опика посланник Титов в особом меморандуме на имя великого визиря Мустафы Мехмед Решид-паши резонно возразил, что права Иерусалимской православной церкви на палестинские святыни неоспоримо древнее, ибо они восходят еще к началу IV века, когда практически все святилища Палестины как провинции Восточной Римской империи принадлежали «Матери всех церквей». Русский посланник сослался на Кучук-Кайнарджийский мирный договор 1774 г. и подкрепил свою позицию копиями полутора десятков османских фирманов, в которых подтверждались преимущественные права Иерусалимской православной церкви на христианские святыни.

Несмотря на аргументацию Петербурга, Порта поддалась нажиму французского посланника, признав правомочность и легитимность капитуляций 1740 г., в результате чего в начале 1851 г. при Порте была сформирована смешанная комиссия, куда вошли не только османские подданные, но и представители посольства Франции в Константинополе. На этот международный орган возлагалась задача расследовать обстоятельства святоместного дела и детально рассмотреть все акты, на основании которых православные и католики в Палестине основывали свои права и претензии (там же, с. 327). Порта назначила председателем комиссии первого драгомана имперского дивана (диван-и хумаюн), агента валашского господаря (воеводу) при османском правительстве Эмин-эфенди. В ее состав также был включен великий логофет Константинопольского патриархата Николай Аристархи (807, с. 76). Тот факт, что в нее не вошли российские представители, свидетельствовал о том, что Порта не рассматривала Россию в качестве официальной покровительницы рум миллети. В своей депеше на имя лорда Пальмерстона сэр Каннинг писал: «Порта считает, что Россия не имеет права вмешиваться» (660, с. 24).

Вскоре в работе комиссии четко обозначился «пролатинский» крен. Этому в немалой степени способствовал тот факт, что в 1851 г. на смену генералу Опику в Константинополь прибыл новый французский полномочный министр (с 20 февраля 1851 г. посол) маркиз де Ла Валетт (1851–1853 гг.)²⁸ с личным письмом султану от Наполеона III относительно святоместного вопроса. К письму также прилагалось послание папы Пия IX на имя падишаха с просьбой предоставить латинскому духовенству возможность «свободно осуществлять свои права» (807, с. 76). По мнению британского посланника в Константинополе сэра Стрэтфорда Каннинга, османские визири склонялись к тому, чтобы поддержать Париж. Однако при этом исходили не из необходимости справедливого решения вопроса, а из политической целесообразности: им казалось менее опасным уступить влиянию Франции, чем допустить торжество русского влияния на православных христиан Османской империи (717, т. I, с. 328).

Вскоре в Петербурге забеспокоились относительно объективности работы комиссии в Стамбуле. В сентябре 1851 г. император Николай направил собственноручное послание султану Абдул Маджиду, в котором просил его не нарушать права османских православных райа. На аудиенции у султана российский посланник В.П. Титов заявил, что в случае нарушения статус-кво Святых мест он покинет османскую столицу со всем штатом вверенной ему миссии. На это ему было заявлено, что «рекомендация» российского монарха будет «принята во внимание», и существовавший порядок вещей (статус-кво) в Палестине не будет изменен (660, с. 16–17).

Падишах удовлетворил сначала просьбу Николая I: была распущена прежняя комиссия и сформирована новая, «более объективная», в которую, несмотря на протесты Франции, вошли исключительно османские подданные (807, с. 77–78). Она подготовила фирман в пользу православных, который был издан в начале февраля 1852 г. Заинтересованные в скорейшем окончании этого затянувшегося на два года дела Османы торжественно вручили фирман находившемуся в Константинополе Иерусалимскому патриарху Кириллу, направив в русскую миссию на Босфоре соответствующую ноту с копией фирмана и личным посланием султана Абдул Меджида Николаю I (463, л. 193—194об). Фирман квалифицировал притязания католиков как необоснованные и несправедливые. Вместе с тем католики получили ключ от пещеры Рождества, который до этого находился в руках только греков и армян²⁹. Это было воспринято Петербургом как очередная уступка католикам, нарушавшая статус-кво Святых мест, поскольку на Арабском Востоке издревле существовал обычай, согласно которому обладание ключом символизировало законное право на здание, которое этим ключом отпиралось.

После издания фирмана османское внешнеполитическое ведомство направило французскому послу де Ла Валетту ноту за подписью рейс эфенди Али-паши (от 9 февраля 1852 г.), в которой, помимо информации о фирмане, сообщалось о решении Порты удовлетворить два притязания Парижа: разрешить католикам проводить богослужения внутри пещеры Гробницы Богородицы и передать им три ключа от дверей Вифлеемского собора Рождества Христова.

Трудно согласиться с А.П. Лебедевым, который в конце XIX века писал, что Османы, всегда подозрительно относившиеся к католикам в конфликтах за христианские святыни, «блюли интересы греков» как в XVIII, так и в XIX столетии (735, кн. 2, с. 128). В подтверждение этого утверждения профессор Лебедев приводит в своем труде высказывание В.Р. Розена о том, что в 1852 г. «Порта закрепила на все будущее время за греческим духовенством [выделено А.Л.] его права на св. места, в самой согласной с турецким законодательством форме, то есть султанским фирманом», и что «солнце по-прежнему продолжало светить над греками» (там же, кн. 2, с. 128). Эти утверждения опровергаются не только архивными материалами, но и всем последующим развитием вопроса о Святых местах Палестины, борьба за владение которыми привела к острому греко-латинскому конфликту, послужившему поводом к Крымской войне30.