Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века: читать начало книги онлайн

⁵⁵ Судя по смыслу записки Фонвизина, на начальном этапе войны в российском МИД не сомневались в ее успешном исходе для стран-членов Антанты и их победе над Германией и Турцией.

Глава VI

Эволюция связей российской дипломатии с Сирийским и Палестинским патриархатами

История отношений России с православным Востоком восходит к концу X века, когда после принятия христианства Киевской Русью в 988 г. ручеек богомольцев из русских земель постепенно стал вливаться в поток европейских паломников в Святую землю. Крещение Киева осуществляло православное духовенство Константинопольского патриархата во главе с архиереем Михаилом Сириным († 992), считавшимся первым киевским митрополитом¹. С тех пор до 1589 г. русские земли являлись частью канонической территории Вселенского патриархата.

Константинопольские иерархи знакомили обращенных в христиан русичей с традицией хождений в Святую землю на поклонение Святым местам. Следует особо отметить, что Святая земля начиналась для русских паломников с «Нового Рима» (Константинополя), или Царьграда. Далее их путь пролегал на святую гору Афон, в Анатолию (Малую Азию), Сирию, Палестину и временами в Египет.

Интерес России к православному Востоку имел и идейнофилософское значение. В 1472 г. Зоя Палеолог, дочь морейского деспота Фомы Палеолога и племянница последнего византийского императора Константина (погибшего при штурме Константинополя в мае 1453 г.), вышла замуж за великого князя Московского Ивана III (1462–1505 гг.). К тому времени в московской митрополии Константинопольского патриархата – Московском княжестве – уже начала выкристаллизовываться идея, согласно которой Москва в духовном и политическом отношениях готовилась стать духовной «наследницей» завоеванного турками-османами Восточно-римского (Византийского) государства. Сформулировал ее старец Филофей (конец XV – начало XVI в.), который в письмах великому князю Василию III Иоанновичу (1505—† 1533 гг.) утверждал, что «нельзя говорить о падении Греческого государства, поскольку оно лишь переместилось. Нынешнее же Ромейское (Византийское. – М.Я.) царство есть Российское царство», поэтому «Москва есть Третий Рим – сияет паче солнца», а «четвертому не быти» (717, т. 1, с. 185). В правление Иоанна IV (1533—† 1584 гг.) Грозного была выбита медаль с надписью на греческом: «Царь Иоанн Васильевич, Самодержец («автократор») Ромейский» (там же, с. 186). Российский историк конца XIX – начала XX века Н.В. Креницын усматривал в падении Византийской империи не только истоки Восточного вопроса, но и зарождение «восточного вектора» в российской внешней политике. Необходимо подчеркнуть, что для каждого государства, вовлеченного в Восточный вопрос, сам этот вопрос имел свой собственный смысл и понимался по-своему (600, с. 3).

Со времен великого князя Василия III и царя Иоанна IV стали развиваться контакты Московского царства с Восточными патриархатами. Победа над наследниками Золотой Орды (1480 г.) укрепила Московское царство. Статус Греко-Российской церкви² как митрополии Константинопольского патриарха уже не соответствовал международному авторитету нового «Ромейского автократора». Царь Феодор Иоаннович (1584—† 1598 гг.) решил повысить уровень Московской митрополии до статуса самостоятельного патриархата. Взаимоотношения царского двора с православным Востоком приобрели устойчивый характер: в Москву «за милостынею» стали наведываться представители Константинопольского, Антиохийского, Александрийского, Иерусалимского патриархатов, приезд которых воспринимался в Кремле как косвенное признание за Московским царством статуса «Третьего Рима». О желании иметь при своем царском престоле патриарха Феодор Иоаннович поведал Антиохийскому архипастырю из числа арабов Иоакиму V ад-Дау (1581—† 1592 гг.), первому восточному патриарху, посетившему Москву. Во время своего пребывания в Москве в 1589 г. Константинопольский патриарх Иеремия II Транос по просьбе царя Феодора Иоанновича и Бориса Годунова рукоположил в патриарший сан митрополита Иова (1589—† 1605 гг.). С тех пор Греко-Российская церковь заняла почетное пятое место в диптихе после Иерусалимской церкви.

XVII век стал рекордным в плане посещений России восточными патриархами: в 1619 г. в Москву приехал Феофан III Иерусалимский (1608—† 1644 гг.), в 1649 г. – Паисий Иерусалимский (1645–1660 гг.)³, затем дважды (1656, 1666–1667 гг.) – Макарий III (Йоханна За‛им) Антиохийский (1648—† 1672 гг.), в 1666–1669 гг. – Паисий Александрийский (1657–1678 гг.). При встрече с Макарием царь Алексей Михайлович (1645–1676 гг.) говорил присутствовавшим боярам: «Молю Бога, прежде чем умру, видеть патриарха Макари я в числе четырех патриархов, служащих в храме Святой Софии, и нашего пятым вместе с ним» (там же, с. 13).

Помимо оказания материальной помощи единоверным восточным церквам в XVII–XVIII веках русские цари стали проявлять живой интерес к тому, насколько безопасным являлся путь на православный Восток русских богомольцев, которых арабы называли мукусийун или хаджи4 (727, с. 228; 630, с. 188).

Царь Алексей Михайлович (1645—† 1676 гг.) в 1654–1667 гг. вел войну с Польшей, завершившуюся Андрусовским перемирием, по которому Левобережная Украина (кроме Киева) отошла к России. Его сын Федор Алексеевич (1676—† 1682 гг.), в свою очередь, стал первым российским правителем, который добился по Бахчисарайскому миру 1681 г. от Порты признания за русскими паломниками права беспрепятственного посещения Святых мест в Иерусалиме (600, с. 8; 717, т. I, с. 186).

Вторым после него русским монархом, который стал включать церковные вопросы в повестку дня официальных переговоров с Портой (как это делали с XV века западноевропейские дворы), был царь Петр Алексеевич Великий (1672–1725, 1682–1725 гг.), четыре раза заключавший с Османской империей мирные трактаты (1700, 1712, 1713, 1720 гг.). Константинопольский договор (1700 г.) наделял «московского народа мирян и иноков вольным употреблением ходить во святой град Иерусалим и посещать места, посещения достойные» без платежа каких бы то ни было податей, «гарача, или пескеша» (584, с. 33). Документ также предусматривал, чтобы «живущим в странах Государства Оттоманского московским и российским духовным (лицам. – М.Я.)» не причинялись, «по божественному закону, досада и озлобление» (там же; 717, т. 1, с. 186–187). По этому же трактату Порта предоставила Петербургу право иметь при себе полномочного и чрезвычайного посланника, или «резидента Царского Величества» в ранге министра (584, с. 33–34; 711, т. 2, с. 77; 573, ч.І). Константинопольские трактаты эпохи Петра существенно содействовали облегчению пути и доступу путешественников из России к Святым местам в Османской империи.

Еще до открытия в Царьграде первой российской постоянной дипломатической миссии с 30-х гг. XVI века османскую столицу стали «обживать» западные министры-резиденты. Первым постоянным западноевропейским послом при Порте в 1536 г. стал француз Жан де Ла Форес (1535—1537 гг.)⁵. Долгое время представители французского двора пользовались при Порте своеобразным дипломатическим «старшинством» по сравнению с другими европейскими посланниками. В османских документах король французов именовался поначалу как «король французской провинции», а затем он стал титуловаться в них «великим императором» по аналогии с титулом османского падишаха и великого султана (871).

Россия смогла добиться от Стамбула разрешения иметь постоянного посла в Царьграде только после заключения с Портой Константинопольского трактата 1700 г. До этого туда прибывали из Москвы «по случаю» специальными гонцами6 либо послами для заключения или подтверждения мира, объявления о вступлении на престол нового царя либо с целью улаживания какого-либо пограничного, дипломатического или торгового конфликта (631, с. 8, 23)7. В 1702 г. царь Петр I направил первым «полномочным в Цареграде послом» опытного дипломата П.А. Толстого8 «на резиденцию» при османском дворе и «быть до указу» об отзыве, который последовал только через одиннадцать лет (1702–1713 гг.) (там же, с. 23, 66; 709, с. 45)9. В составе его посольства были три драгомана с латинского, греческого, итальянского, османского, татарского и румынского («волоского», или валашского) языков. Во время обострения российско-османских отношений 1710–1713 гг. Толстой был дважды (1710, 1712 гг.) заточен в Семибашенный замок (Эди Куле), куда Османы обычно заключали иностранных послов на время ведения войн с их государствами (там же, с. 45)10.

Принятие царем Петром Первым императорского титула в 1721 г. дало повод западноевропейским дворам обвинять Россию в имперских амбициях, притязаниях на титул «Третьего Рима» и на духовно-политическое наследие Византийской империи¹¹. В целях добиться расположения султана и внушить ему страх перед набиравшей силу молодой империей западные дипломаты в османской столице регулярно предупреждали Порту об агрессивных намерениях Петербурга в отношении Константинополя и проливов, что, по их мнению, ему было нетрудно осуществить при опоре на многомиллионный православный миллет. Петр I переписывался с Иерусалимским патриархом Досифеем II (1669—† 1707 гг.), который, по словам Н.Ф. Каптерева, почти сорок лет был тайным русским агентом в Турции, снабжавшим Россию через русских посланников в Константинополе секретной информацией военнополитического свойства (595, с. 299–306). Именно патриарха Досифея Петр I называл в письмах «возлюбленным отцом и пастырем нашим», который безоговорочно признавал за Москвой роль «Третьего Рима» (750, с. 89–90). До упразднения патриаршества в России (1721 г.) его преемник и племянник Хрисанф (1707–1731 гг.) продолжил курс своего дяди на укрепление отношений с российским царем Петром Великим, которому посвятил свое описание Святого Града Иерусалима (572, ч. 1, с. 17). Еще до того, как Петр Первый «прорубил окно» в Европу, он начал осуществлять это на «восточном», вернее, южном направлении, доказательством чего станут его договоры 1700, 1712, 1713 и 1720 гг., а также итоги Каспийского похода 1722–1723 гг.

Введение Петром I реформ в России по западному образцу, упразднение им патриаршества и обострение отношений с Османской империей привело к охлаждению связей между Греко-Российской церковью и Восточными патриархатами, опасавшимися быть обвиненными Портой в нелояльности султану. Контакты православных патриархов стали сводиться лишь к просьбам о материальном вспомоществовании, которые уже чаще адресовались не к российскому императорскому двору, а к Святейшему Правительствующему синоду (750, с. 91).

Во второй половине XVIII века, в эпоху правления Екатерины Великой (1762—† 1796 гг.), Петербург стал проводить энергичную внешнюю политику на восточном направлении. Подписанный в 1774 г. Кучук-Кайнарджийский мирный трактат был положен в основу российского политического и духовного присутствия на православном Востоке. По этому договору российским подданным разрешалось «свободно посещать святый град Иерусалим и другие места, посещения достойныя» (584, с. 50). При этом на пути следования русских паломников запрещалось требовать с них уплаты податей или налогов, в частности харача (хараджа. – М.Я.)» (576, с. 67, 83). Следует иметь в виду, что в основе практически всех русско-турецких войн (которые велись Россией в рамках решения ею Восточного вопроса) лежала, помимо прочего, и религиозная подоплека.

Значительное место в восточной внешней политике Екатерины Великой отводилось ее знаменитому «Греческому проекту¹² », или «великому плану восточной системы», в инициировании и разработке которого принимал активное участие князь Потемкин (717, т. 1, с. 190). Этот проект базировался на принципе цезарепапизма. Его суть заключалась в: 1) изгнании турок-османов из Европы; 2) создании на развалинах Османского государства древнего Греческого царства; 3) образовании из Молдавии, Валахии и Бессарабии особого независимого Дакийского королевства. «Трон византийских императоров», согласно проекту, должен был перейти ко второму внуку Екатерины, которого предусмотрительно назвали Константином и в честь рождения которого была даже отчеканена особая монета с изображением константинопольского Софийского собора без минаретов и с крестом над его куполом (600, с. 23; 576, с. 22). В оде «На взятие Измаила» (1790–1791) Г.Р. Державин в изящной поэтической форме предельно точно и лаконично сформулировал цели и задачи «Греческого проекта», не без укора напомнив «просвещенной Европе», что:

Военно-дипломатические победы Петербурга все больше убеждали Западную Европу и Порту в твердом намерении «россов» силой оружия и с опорой на православное османское население решить Восточный вопрос в свою пользу.

В правление императоров Павла I (1796—† 1801 гг.) и Александра I (1801—† 1825 гг.), несмотря на вовлеченность России в европейские дела, ее внешняя политика на восточном направлении продолжала носить энергичный характер. В союзниках российского императорского престола успели побывать не только османский султан, но и британский король и французский император.

С восшествием на престол Николая I (1825—† 1855 гг.) Восточный вопрос занял приоритетное место в повестке дня российской внешней политики, которая приобрела наступательный характер. Правда, перед ней пока еще не было сформулировано таких конкретных задач, как в «Греческом проекте» Екатерины. Для этого Петербургу было необходимо, прежде всего, пересмотреть параметры своего участия в созданной на Венском конгрессе (май 1815 г.) системе европейского сотрудничества. Этот «европейский концерт» был призван поддерживать баланс сил в постнаполеоновской Европе. Было очевидно, что Венская система существенно сковывала свободу действий России на международной арене из-за необходимости координировать свои шаги и считаться с мнением великих европейских держав (Великобритании, Франции, Пруссии и Австрии). Николай I выступал за более самостоятельную политику в восточных делах, предпочитая вести диалог с Портой на двусторонней основе и без вмешательства в него других монарших дворов Священного союза¹³.

Во второй половине 20-х гг. XIX века внимание европейских дворов обратилось к османским Балканам и воюющим с 1821 г. с Портой православным грекам. В депеше российскому посланнику в Царьграде А.И. Рибопьеру вице-канцлер К.В. Нессельроде писал: «… достаточно бросить взгляд на карту, чтобы убедиться, что с того дня, как русские владения коснулись берегов Черного моря, свободное сообщение между этим морем и Средиземным стало одним из первых интересов России, а сильное влияние в Константинополе – одною из первых ее потребностей» (776, с. 158). Этот постулат был положен во главу угла позиции Петербурга в Восточном вопросе.

Новая политическая ситуация на Балканах, связанная с национально-освободительным движением османских греков, требовала от России выработки и принятия новой тактики и стратегии в отношениях с Османской империей и населявшими ее православными народами. В марте 1826 г. Порте был передан ультиматум российского правительства по сербскому вопросу, в результате чего в октябре того же года в Аккермане была подписана русско-османская конвенция, по которой Стамбул (по договоренности с Западом) принимал все условия России. Петербург назвал этот спор с Портой «чисто русским делом», пытаясь не допустить вмешательства в него Лондона (883, с. 71). Британия не желала, чтобы Россия решала это «дело» вне рамок «европейского концерта» и предложила свое посредничество в русско-османском споре. В результате в том же году в Петербурге был подписан российско-британский протокол по урегулированию греческого вопроса при посредничестве России и Британии. В 1827 г. в Лондоне Британия, Франция и Россия заключили дополняющую протокол конвенцию. Державы были готовы выступить в роли посредников между воюющими греками и Портой при условии согласия последней признать автономию будущего греческого государства. В случае несогласия Порты державы грозились отозвать из Константинополя своих дипломатических представителей и назначить в Грецию своих консулов. Стамбул отверг требования Лондона и Петербурга, как еще раньше (1826 г.) это было сделано в отношении требования России восстановить порядок в Молдавии и Валахии. В ответ на отказ Порты принять условия держав в 1827 г. в Морею была направлена объединенная британско-французско-российская эскадра, разбившая османско-египетский флот при Наварине. Эта победа на море продемонстрировала всем, что Россия готова к военному столкновению с Османской империей на море и на суше, тем более после успешного для Петербурга исхода русско-персидской войны и подписания Туркманчайского мирного договора (1828 г.), по которому к России была присоединена Восточная Армения.

Поражение при Наварине вызвало всплеск русофобских настроений в османском обществе. Порта расторгла Аккерманскую конвенцию, а султан Махмуд II (1808–1839,19 июня/1 июля), назвал Россию «злейшим врагом ислама» (там же, с. 72). Не видя для себя преимуществ от помощи османским христианам, Великобритания предпочла занять нейтральную позицию. Франция послала в Морею экспедиционный корпус маршала Мармона. Россия, несмотря на протесты Великобритании, стала готовиться к войне, заявив Лондону, что она займет Молдавию и Валахию. При этом Россия, продолжавшая руководствоваться принципами Священного союза и «европейского концерта», предусматривавшими необходимость сохранения существующих монарших домов (в том числе и османского), не стала призывать османских христиан к восстанию против своего «законного монарха». Исчерпав все средства к мирному решению греческого вопроса, Николай I объявил манифестом от 2 апреля 1828 г. о вступлении России в войну с Османской империей (600, с. 38). Одновременно МИД приступил к формулированию текста будущих статей мирного трактата.

Как и в эпоху Екатерины II, в конце 20-х гг. XIX века при российском дворе по-прежнему сталкивались два противоположных взгляда на отношения с Османами. Находившийся за границей отставной статс-секретарь И.А. Каподистрия¹⁴ предлагал раздел Османской империи, а действительный тайный советник Д.В. Дашков высказывался за сохранение территориальной целостности «султаната» как гаранта стабильности России. В составленной после начала русско-турецкой войны 1828–1829 гг. (19 марта 1828 г.) записке Каподистрия предлагал расчленить Европейскую Турцию на пять государств – Дакию (Валахию и Молдавию), Сербию (Болгарию, Сербию и Боснию), Македонию (Фракию и Македонию), Эпир (Албанию) и Грецию. Все эти государства должны были объединиться в конфедерацию под покровительством России. Константинополь объявлялся бы «вольным городом», контролируемым местными (османскими) властями совместно с представителями европейских держав. Под управление Франции переходил бы о. Кипр, Великобритания получала бы о. Кандия (Крит), а России достался бы о. Родос для организации там «перевалочного пункта» для русских паломников (575, с. 287).

С другой стороны, в записке тайного советника Дашкова (весна 1828 г.), высочайше утвержденной и доставленной в апреле 1829 г. командующему русской армией графу И.И. Дибичу для ориентировки накануне заключения мирного договора в Адрианополе, содержалось иное мнение. Дашков высказал несогласие с «планом графа Каподистрии» в отношении судьбы Константинополя и «раздробления Европейской Турции на области независимые», что могло бы усилить влияние Великобритании в Леванте и со временем дать ей «удобный случай» овладеть оными местами, столь важными для благосостояния всей полуденной России» (там же, с. 289).

Возражения Дашкова вызвала также идея Каподистрии создать на Балканах «конфедерацию христианских народов». По его мнению, следовало бы сохранить хотя бы одну мусульманскую область, правда, в некотором удалении от азиатских границ (там же, с. 293). Дашков выступил против приобретения новых территорий и разрушения Османской империи: «Было время, когда раздел Турции мог входить в тайные расчеты российской политики… Обладание Босфором и Дарданеллами, конечно, дало бы жизнь нашей торговле: но какою ценою надлежало бы купить оное!» (там же, с. 292). По мнению автора записки, Россия нуждалась в укреплении безопасности границ и распространении своего «влияния между соседственными народами – а сего… она удобнее достигнуть может, продлив существование Оттоманской империи на известных условиях» (там же, с. 291). При этом Дашков не исключал того, что, в случае падения Константинополя, залогом безопасности южных границ России могли бы стать «два каменистых уголка на обоих берегах Босфора… для построения крепостей, способных защищать сей проход в случае неприятельского нападения». Этот тезис о двух стратегических «уголках» стал квинтэссенцией многовековой дискуссии о роли проливов для русской восточной политики и экономики (747, т. 1, с. 297).

На заседании Особого тайного комитета по восточным делам (4/16 сентября 1829 г.)¹⁵ граф Нессельроде представил меморандум, в котором сообщил, что император «не желает значительных территориальных приобретений или разрушения Османской империи» (883, с. 73–74)¹⁶. Детально рассматривались «план Каподистрии» и записка статс-секретаря Д.В. Дашкова, которая в результате была одобрена членами комитета. Этот документ лег в основу решений Особого комитета, второе заседание которого прошло под председательством Николая I. Комитет постановил, что «уничтожение Османской империи не отвечает интересам России» (там же, с. 74)¹⁷.

Знатоки Арабского Востока считали эту позицию ошибочной. Так, чиновник дипломатической канцелярии при главной ставке русской армии Ф.П. Фонтон в 1829 г. в письме своему другу отмечал: «Напрасно мы льстим себя надеждою, что Порта, чем слабее, тем послушнее или покорнее будет; страхом дружба не приобретается. Да, впрочем, трусливый друг хуже неприятеля. Заключи мы завтра с Турцией оборонительный или наступательный договор и будь у нас с Англией война, можно-ли думать, что на Порту возможно надеяться и что она, если ей обещают возвратить Крым, не пропустит англичан чрез Босфор и Дарданеллы? Конечно нет! От такого правительства, как турецкое, нам весьма мало выгод, а неудобств и опасностей гибель» (588, т. II, с. 355).

Подписанный русским посланником графом А.Ф. Орловым 2/14 сентября 1829 г. в Адрианополе (Эдирне) трактат гарантировал Греции автономию, а затем и полную независимость от Османской империи, как это было договорено с Францией и Британией. Тем не менее Лондон протестовал против подписанного трактата, на что Петербург был вынужден ответить, что, подписав договор с Портой, Россия лишь «выполняла план союзников» (там же, с. 80–81)¹⁸. В «Книге бытия моего» архимандрит Порфирий (Успенский) приводит интересное сведение о том, что в 1829 г. митрополит Филарет (Дроздов) пытался (правда, безуспешно) убедить чрезвычайного посланника графа Орлова перед его отправлением в Константинополь включить в договор с Портой «параграф о ключарстве Государя Императора в храме иерусалимском» (644, т. 3, с. 57). Одним из следствий Адриано-польского договора стало расширение сети русских консульств на Балканах и Ближнем Востоке. В 1830 г. были учреждены новые консульские точки в Греции, Сливно, Дарданеллах, Салониках и Александрии (747, т. 1, с. 299).

Американский исследователь Мартин Сикер полагает, что «господствовавший баланс сил» между основными христианскими общинами на Арабском Востоке был сломлен «после 1829 г., когда Россия стала активно защищать права православного духовенства против католического, поддерживаемого Францией» (893, с. 142). Это утверждение вряд ли можно считать справедливым и аргументированным, поскольку изменение соотношения сил между христианскими конфессиями было вызвано другими факторами. К ним следует отнести, прежде всего, греческое восстание 1821 г., в результате которого весь миллет-и рум попал в немилость Османов. Кроме того, египетское правление в Большой Сирии в 30-е гг. XIX века нанесло еще один чувствительный удар по «балансу сил» ближневосточного христианства, когда неправославные общины получили от египтян практические равные с православными конфессиями права.

Что касается церковной политики России на православном Востоке, то ее формулирование действительно приходится на начало 30-х гг., когда православие в Палестине испытывало больше проблем с армянским духовенством, нежели с католическим. Реальные проблемы у православных стали возникать чуть позже, со второй половины 40-х гг. XIX века, когда Папская курия усилила свое проникновение на православный Восток. Тогда Россия и начала энергично поддерживать православное духовенство в усиливавшемся споре с францисканцами за преимущественные права на Святые места Палестины, когда на «господствовавший баланс сил» православных стали энергично посягать католики, поддерживаемые Францией.