Улицы города были пустынны и тихи. Вообще эта часть Южноморска мало изменилась. Хотя кое-где привычных глазу домов не наблюдалось – на их месте вызывающе торчали теперь бойцы армии новостроя, гордые, устремленные к небу, разукрашенные переливчато-радужной фасадной рекламой. Бессердечные победители в вечной войне старого с новым, хрен им в сумку!..
Но дом Лены свою линию обороны пока еще держал. Не на того нарвались, падлы!
Максим прошел через металлические кованые ворота, стоящие на своем месте уже более ста лет.
В отличие от вчерашней необычности родного двора, тут все оказалось в полном порядке. Расставленные по периметру многочисленные машины не сумели подмять под себя небольшую купу деревьев в центре. Хотя бои за это место наверняка велись активно – на месте деревьев можно было бы разместить штук десять четырехколесных монстров. Но кто-то явно не поддался нажиму, и хотя бы временно новое тут битву проиграло.
Максим поднял глаза. Знакомое с детства окошко на третьем этаже сияло сквозь задернутые шторы мягким оранжевым светом. Значит, хотя бы торшер в ее комнате, занимавший место в изголовье кровати, устоял перед натиском современной мебели, выдержав модный приговор.
Максим шагнул под ветки магнолии, чтобы не торчать на виду у всего двора. Из памяти выплыли воспоминания, и бороться с ними было абсолютно бессмысленно…
Зима. Во дворе – крайне редко и ненадолго выпадающий снег.
Максим, молодой и изрядно разгоряченный портвейном «Кавказ» и близостью подруги, на спор вылезает из Лениного окна. К окну снизу тянется виноградник. На Максиме, несмотря на холод и снег, тонкая белая рубашка и летние брюки. Галстук, носки и ботинки остались в комнате.
Лена, высунувшись из окна, в голубой кофточке с вырезом на груди, хохочет и призывает Максима прекратить вино пьянствовать и безобразия нарушать. За ее спиной – азартные физиономии друзей, которые призывают ни в коем случае ничего не прекращать.
Максим стремительно спускается по виноградной лозе. Касается босыми ногами задубелой земли. Непроизвольно ежится, но тоже хохочет. Он победил, трясите кошельки, братцы!
Из окна проигравшие спор друзья кидают ему желтые рубли и зеленые трешки. Максим, рассовав разноцветные купюры по карманам, тут же лезет назад, наверх. Бежать босиком в магазин все-таки даже для поддатого – явный перебор.
Из окна второго этажа высовывается разъяренный дед Никита, проведший на фронте всю войну, но оставшийся в живых и потому считающий, что он всегда и во всем прав. Дед яростно пытается сшибить Максима с виноградника шваброй. Максим отчаянно борется с дедом, отбирает у него швабру, но забраться с нею наверх попросту невозможно. Поэтому, снова оказавшись на земле, он разухабисто сжимает швабру на манер гитары и поет строчку из «Битлз»:
– Лав, лав, лав… Ол тугезэ! Лав, лав, лав…
Дед Никита только плюется и обещает надрать засранцу уши…
Максим мотнул головой. До подъезда было рукой подать. Но он сел на скамейку рядом с магнолией и неторопливо закурил.
Спешка нужна только при ловле блох…
Он снова посмотрел на окно.
Мягкий оранжевый свет торшера призывал к активным победным действиям в войне времен.
Ему вдруг вспомнился клип английской группы «Квин», тот самый, где вся компания летит на железнодорожной платформе по рельсам, влекомая к цели паровозом, прошибающим пенопластовую глухую стену под виадуком. И Фредди Меркьюри поет о любви, о возможном прорыве к ней.
А тут вот, сейчас, совсем не требуется прошибать стенки! Надо всего лишь подойти к домофону, нажать пару раз кнопку, дождаться, когда тебе ответит знакомый голос, и произнести – всего четыре слова: «привет… открой… мне… двери…»
И все!
Максим докурил сигарету до фильтра, выкинул окурок в стоящую рядом урну и двинулся к подъезду.
Его встретил приветливо мигающий огонек на пульте домофона. Оставалась сущая мелочь – набрать на пульте две тройки. Уж номер-то Лениной квартиры он помнил всю жизнь. Нажать два раза тройку и кнопку вызова и услышать из динамика такой родной голос. Вот сейчас, три мгновения и…
Однако ноги сами понесли его прочь из двора.
Нет, никаких троек и кнопок вызова!
И никаких голосов!
Сейчас он спокойненько дотопает до гостиницы, поднимется в свой номер, стараясь не разбудить Герыча, если тот уже удрал от Платона Иосифовича. И завалится спать.
Спать, братцы. Дрыхнуть без задних ног. Давить подушку. Друшлять…
А тройку и кнопку вызова на дверях Лениного подъезда он нажмет после завтрашнего концерта. Если, конечно, Лена опять не придет в «Морскую жемчужину».
Обратная дорога показалась ему гораздо короче.