– Не знаю, что происходит в твоей жизни, – сказала она, стоя в дверях. – Но ты должен попытаться из этого выбраться. Это твои рассказы о прогулках по городу?
Рассказы о прогулках? Они казались очень далекими.
– Бывают муки, из которых не получается выбраться, – сказала жена. – Бывают муки, в которые нужно погрузиться, чтобы выйти в новом месте. Ты должен попытаться понять, что требует от тебя действия. Если знаешь ответ на вопрос «зачем?», значит, знаешь и ответ на вопрос «как?». Нужно найти глубинный нерв, спрятанный внутри кровеносный сосуд, прозрачную воду, где все становится ясно.
Я узнал эти слова. Они принадлежали не моей жене, а Ницше. Забавно, что кто-то вроде моей жены – делопроизводителя в государственной конторе с подземными коридорами, уставленными бежевыми папками, – может любить такого философа, как Ницше. Считается, что люди типа нее должны читать детективы и смотреть реалити-шоу. А она последние годы проводила вечера, читая чертову уйму западных философов. И сделала вывод, что есть только один, который охватил всё. Я завидовал этой ее любви. Я тоже хотел ощутить полноту, тоже хотел считать, что нашел философа, который охватил всё. Если бы я нашел такого философа, я бы вник в его работы и не вылезал бы из его книг. Но когда эта мудрость поселилась в моей жене, ее покинула нежность.
– Когда мы снова займемся сексом? – спросил я ее как-то вечером напрямик.
И услышал в ответ:
– Я не в силах говорить об этом сейчас. Пожалуйста, закрой дверь, когда выйдешь.
В начале июля мы поехали в шхеры. Мы сели на паром на Страндвеген, за бортом пенилось море, в небе кричали чайки. Мы думали, что едем навстречу времени счастья и покоя, но шведская красота всегда наполняет меня грустью, и я не в состоянии наслаждаться густым лесом или видом на Балтийское море, не ощущая, что мои дни сочтены. Почему такое чувство одиночества не посещает, когда смотришь на Атлантический океан с Берега смерти в Галисии или с крутых гор в Стране басков? Там я чувствую свежесть, задор, силу, биение жизни. Превосходство орла, его жажду ощутить воздух под крыльями. И вот я сидел на шведском острове, возвышающемся над морем, в белом домике, который унаследовала моя жена, – резные украшения вдоль ската крыши, начищенные до блеска деревянные полы. Однако меня не покидало ощущение, что мне предстоит долгое и нестерпимое лето.
Сидя на кухне, я мог видеть ее через окно. Было совершенно очевидно, что она наслаждается жизнью, что это ее место. Она обихаживала заросший сорняками участок и собирала в корзинку ягоды, из которых потом варила сок. Ее белое как бумага лицо порозовело, и дни, проведенные на работе, казалось, стерлись из ее памяти. Иногда, когда к нам приезжали друзья из города, мне было стыдно за жену. Гости сидели с наполненными розовым вином бокалами и рассказывали о себе и о том, чего они достигли в жизни, где побывали и какие блюда умеют готовить, а она в эти моменты как будто пропадала из комнаты. Я уверен, что многие думали: «Как этот мужчина мог жениться на такой женщине?» Если ее спрашивали о работе и карьере, она отвечала как есть: «Я работаю в одной конторе делопроизводителем». Она не говорила, что оказалась там случайно или что она вскоре собирается найти новую работу, в общем, не использовала стандартных отговорок людей, полагающих, что их работа их недостойна. Моя жена не просто считала, что работает делопроизводителем, она считала, что она является делопроизводителем. Но хотя мне и было стыдно за нее, это не идет ни в какое сравнение с тем, как мне было стыдно за себя. Представьте, что вас содержит кто-то, чьей работы вы стесняетесь, – интересно, сможет ли кто-нибудь понять, какое презрение к себе испытывает в такой ситуации человек. Сколько еще книг я напишу, пока она зарабатывает мне на жизнь, тратя время в забитых архивами подземельях? Мне казалось, что она с каждым годом все глубже погружается в себя. Она становилась все более молчаливой, серой и незаметной.
И вот теперь – то есть в шхерах – она, стало быть, напевала. Радостно ходила по дому в перепачканных землей сапогах. В нашей городской квартире строго-настрого запрещалось проходить в обуви дальше коврика у двери. В городе жена была маниакальным приверженцем уборки, и недавно меня осенило, что это, должно быть, было симптомом замкнутости, что-то вроде невроза «в клетке чисто». Теперь же полы были грязными, черноту под ногтями жена не отмывала даже перед ужином. Я подозреваю, она и руки-то не мыла, прежде чем начать резать салат. Днем двери и окна распахивались настежь, и по дому гулял запах ветра, солоноватой воды и варившихся ягод. Насекомые летали туда-сюда. По вечерам жена читала своего философа. Она привезла все его книги в чемодане на колесах, и они образовали высокие башни рядом с ночным столиком у ее кровати. Каждый вечер, направляясь спать, я стучал в дверь спальни жены.
– Да? – говорила она.
– Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи, – отвечал я из-за двери.
– Спокойной ночи, – доносилось до меня из комнаты.
Я нажимал на ручку, приоткрывал дверь. На кровати среди перин лежала жена, держа перед собой открытую книгу.
– Всё хорошо? – спрашивал я.
– Очень хорошо, – отвечала она.
Я хотел сказать что-то еще или услышать что-то еще от нее. Приятно притвориться, что все хорошо, когда идешь спать. От этого улучшается сон, и мне для создания иллюзии нужна была, так сказать, небольшая помощь. Но жена просто лежала и внимательно смотрела на меня.
– Видимо, старый мертвый философ – более приятная компания в постели, чем я.
– Это ты Ницше называешь старым мертвым философом? – спрашивала она.
Я закрывал дверь и шел в свою комнату. Там я садился у окна и смотрел сквозь светлую летнюю ночь на грустное Балтийское море с его островками, скалами и длинноногими морскими птицами. Я вновь и вновь жаждал погрузиться во что-то. Найти защищенное место, как моя жена нашла свой остров в Ницше. Но мне не удавалось вызвать у себя хоть какой-нибудь энтузиазм. Ни одна книга не казалась мне достаточно интересной, ни один сериал не был достойным просмотра, ни одна мысль не увлекала настолько, чтобы начать писать о ней историю. Спокойствие, которое должно как стержень поддерживать человека, спуталось внутри меня, как моток проволоки. В конце концов я снова начал мечтать о любовнице-полиглотке. О номере в отеле, под окнами которого плещется по-настоящему соленая вода, например на берегу Средиземного моря или Атлантического океана. О книге. О долгих бурных часах в постели у открытого окна. О занятиях любовью, когда ночной бриз играет кружевной занавеской. Я был убежден, что даже навеваемая летними скандинавскими ночами тоска стала бы тогда не такой невыносимой. Le spleen d’un été Scandinave. La inexorable melancolia de una noche de verano escandinavo. The melancholy of a Scandinavian summer night. A mistress, un’amante. Oh, un’amante!
Однажды утром в середине июля я отправился бродить по острову. Я никогда не сомневался, что прогулки обладают исцеляющей силой, поэтому я вышел из дома, чтобы пройтись вдоль берега, посмотреть на окружавшее нас со всех сторон море и попытаться почувствовать себя тем привилегированным человеком, коим я и являлся. Я все шел и шел, делая время от времени остановки, чтобы искупаться в небольших заливах, которые врезались в берег островка. Я снимал одежду, клал ее на скалы и плыл в море. Если я останавливался и просто лежал в воде, я чувствовал ногами холодные течения. Часто я позволял воде нести себя, пока я лежал и смотрел в небо. Иногда мне случалось увидеть лица секретарши и толстяка. Они вспыхивали у меня перед глазами, как при быстрой смене кадров в фильме. Что-то вроде скрытой рекламы, которую едва ли успеваешь заметить, но знаешь, что она останется в памяти и повлияет на тебя. Это случалось, когда я меньше всего этого ожидал, и меня это раздражало, у меня появлялось ощущение, что с этими вспышками что-то не так. Однажды ночью я проснулся от того, что во сне стоял слишком близко к секретарше, смотрел ей в лицо, и каждая ее морщинка выглядела так, будто к ней поднесли увеличительное стекло. Случалось мне увидеть лицо этой женщины и тогда, когда я купался в море, и тогда вода казалась мне глубже, подводные течения холоднее, а море совсем не апатичным мелким северным морем. Кровь пульсировала у меня в висках, и я плыл обратно к берегу, уверенный в том, что внутри у меня идет какой-то процесс распада.
Как-то раз я дремал утром на скалах на другой стороне острова. Чьи-то шаги на тропинке надо мной выдернули меня из моего полусна. Отдыхающие нередко купались в этом месте, необычно было то, что кто-то пришел сюда так рано. Ответвление тропы, ведущее к воде, было прямо за моей головой, и когда я осознал, что кто-то по нему спускается, человек этот уже находился в паре метров от меня. Первым моим порывом было натянуть на себя одежду, но я остался лежать как лежал. Я открыл глаза, оперся на локти и, прищурившись, попытался разглядеть приближающуюся фигуру, направлявшуюся к пляжу, где кроме меня никого не было. Солнце светило мне в глаза, поэтому сначала я даже не разобрал, мужчина это или женщина. Но скоро я разглядел, кто это был. В груди что-то екнуло, потому что я никогда раньше не видел такого тела. Я сел, чтобы лучше видеть. Меня до дрожи переполняла благодарность за создание такого идеального существа. Так бывает, когда сталкиваешься с определенным видом совершенства. Сначала не понимаешь, как вообще возможно сотворить такую женщину. Потом, когда проникаешься сознанием, что это возможно, перестаешь понимать, как возможно, что не все женщины созданы такими. Зачем делать что-то по-другому? И женщинам, и мужчинам было бы намного проще, если бы все женщины были такими, как она.
Она спустилась по скале, встала в нескольких метрах от меня и через голову сняла короткое хлопковое платье. Совершенство подтвердилось. Я не решался шелохнуться. Не решался рискнуть нарушить колдовство момента. Я медленно повернул голову и увидел, что женщина полностью обнажена, но все равно движется по скале безмятежно-естественно. Сейчас редко можно увидеть такую естественность у женщин, потому что она основывается на безграничном безразличии к тому, как они выглядят в чужих глазах. Я снова посмотрел в сторону. Краем глаза я видел, как женщина закручивает длинные темно-рыжие волосы и закрепляет их снятой с запястья резинкой. Потом она закрыла глаза и вдохнула утренний бриз. Стоя совершенно неподвижно, скрестив руки на груди, женщина начала напевать мелодию, мелодию, которую я узнал и которая оказалась, как я быстро понял, итальянской колыбельной. Меня захлестнула мощная волна радости, когда я узнал песню. Ее пела мне в детстве моя няня, и с тех пор я ее не слышал. На меня с силой обрушилась целая гора воспоминаний. Детство, проведенное неподалеку от Триеста. Мои испано-итальянские корни, мягкий голос нашей няни. Я чуть не вскочил, чтобы закричать о своем духовном родстве с мелодией, которую напевала женщина, объявив тем самым, что и между мною и ею существует духовное родство. Но это, конечно, было бы безумием, уж это-то я понимал уже тогда. Я сидел на скале с бешено колотящимся в груди сердцем. Колыбельная закончилась, стихла на губах незнакомки, которая теперь, кажется, прислушивалась к дуновениям ветерка и плеску воды о камни. Потом она сделала несколько шагов в сторону мостка и нырнула в темную воду. Сильное тело ударилось о черную поверхность, и над ним сомкнулась белая пена. Я встал. Несколько секунд вода была абсолютно неподвижной. Потом женщина вынырнула вдалеке от берега, вспенив воду и громко дыша. Она поплыла дальше, рассекая морскую гладь руками и ногами, и мне казалось, что до меня доносится ее смех. Я снова сел, попытался проглотить ликование, которое раскаленным шаром подкатило у меня к горлу. Женщина поплыла в сторону пляжа. Она миновала мостик и направилась прямо к скалам, на которых расположился я. В нескольких метрах от берега она опустила ноги на дно и встала в воде.
Когда я в начале своего рассказа написал, что у каждого из нас в жизни есть центральные элементы, вокруг которых вращается наше существование, мгновения, которые отбрасывают тень на совершенно другие мгновения, я имел в виду именно такого рода мгновения. Тяжелое, сильное тело, поднимающееся из воды. Белая кожа, веснушки, которыми усыпано лицо, плечи и руки, вода, стекающая по спине, волосы, спадающие на плечи, как черные водоросли. Во мне все замерло, окончательно и бесповоротно. Это, подумал я, та точка, в которую выливается вся тоска. Все усилия, все слова и все намерения. Эта мысль вызывала у меня что-то вроде эйфории, как будто моя кровеносная система распахнулась, артерии расширились, и хлынувший в тело кислород пробудил во мне после долгого удушья каждую пору. Я смотрел в лицо этой женщины, но она шла, опустив глаза, так что я не мог их видеть. Она взяла с камня полотенце и начала вытираться. Расстояние между нами снова было едва ли больше метра. Ее манера игнорировать меня и одновременно демонстрировать саму себя целиком и полностью казалась мне невероятно привлекательной. Я подумал, что понял ее. Она бросала вызов и поощряла. Другими словами, она точно была сложной, и она бросала вызов и поощряла. Другими словами, она наверняка была сложной и мило провоцирующей. Иррациональной. В повседневной жизни это может оказаться недостатком, но такая женщина, по крайней мере, не станет относиться к сексуальному акту как к трактату о равенстве. «Ох уж все эти годы, проведенные на севере!» – подумал я. Пора обратно в Италию.
Женщина наклонилась, чтобы поднять с камней платье. Я смотрел в другую сторону, потому что градус интимности ситуации дошел до прямо-таки шокирующего даже для такого основательно закаленного мужчины, как я. Женщина легко скользнула в платье и провела пальцами по волосам. Потом она взяла полотенце и пошла обратно по тропинке. Я смотрел на морскую гладь. Ждал момента, когда будет прилично обернуться и посмотреть вслед незнакомке. Но проходя прямо у меня за головой, она вдруг остановилась. Я задержал дыхание. Она оставалась на месте. Я повернул голову и посмотрел на нее. Только тогда я впервые увидел ее глаза. По блестящему неподвижному взгляду я понял, что эта женщина – слепая. Меня охватил стыд такой силы, как будто меня огрели дубиной. Почему я ничего не сказал, когда она спускалась к воде? Что-нибудь в духе «какой прекрасный день» или «вода сегодня теплая»? Женщина все еще стояла неподвижно, и по ее по-детски смущенному выражению лица я понимал, что она только что обнаружила, что она здесь не одна. Ее смущение, если только это возможно, было еще более соблазнительным, чем то, что я истолковал как ее дерзость. Но даже теперь я не мог встать и заговорить с ней. Я сидел с пылающим лицом, и секунды казались минутами. Наконец она снова пошла по тропе, медленно и неуверенно. Я видел, как она поднимается на горку и скрывается в сосновом лесу.
Я закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Я видел себя, сидящего на скале, и женщину, исчезающую у меня за спиной. Я видел остров, лес, окружающую их черную воду. Я слышал свое дыхание и море, которое двигалось в том же ритме, как какая-то наблюдающая за всем вечность. Я вспомнил строку из «Так говорил Заратустра», что-то в духе «Я – Заратустра, безбожник: я варю каждый случай в моем котле»[5]. Я поднялся и пошел следом за слепой. Дорожка вилась между сосен, сначала по еще прохладным камням, потом по мягкой земле, усыпанной длинными иголками, которые пружинили под ногами, как мягкий влажный ковер. Тропинка сужалась и, чем выше я поднимался, тем сильнее она петляла, но слепая шла по торчащим из земли корням и камням проворно и уверенно. Через сто метров тропинка прервалась, уткнувшись в аккуратно постриженный газон. Посреди него стоял небольшой белый дом, типичный для этого острова и не особо отличающийся от нашего, только поменьше. Из трубы шел дым, деревянные ставни были полуприкрыты. Слепая проворно и уверенно прошла по газону, а сам я остановился на опушке леса. Я оглядел участок. Пустота и тишина. Слепая поднялась на веранду, открыла дверь и вошла в дом. Одно из окон было приоткрыто, и я прислушивался, не крикнет ли она «эй!» или что-то еще, что можно крикнуть своей второй половине, когда приходишь домой. Но до меня не донеслось ни звука. В доме по-прежнему было тихо и неподвижно. «Может, у нее нет мужа?» – пронеслось у меня в голове. Может, она одна? И если она одна и кроме того поет итальянскую колыбельную, возможно, она тоже тоскует по родной душе, по любовнику, такому же полиглоту, как она сама? Я усмехнулся. «E buffo che il cuore non si fermi mai», – подумал я. Да, занятно, что сердце никогда не останавливается, que el corazón no se para nunca. Что ж. В конце концов оно останавливается, но человек этого не замечает.
Я начал подкрадываться к дому. Меня одолевало любопытство, и я, пригнувшись, перебежками пересек газон. И вот я уже оказался около веранды. Там стояла маленькая берестяная корзинка с синими пятнами на дне. Еще там оказалась пара резиновых сапог с высоким узким голенищем, и на стене на крючке висела вешалка с желтым дождевиком. Мысль о том, что слепая собирала чернику в желтом дождевике, наполнила меня нежностью. Я представил себе ее среди черничника, решительно и вместе с тем неуверенно перебирающей пальцами в поисках ягод. Никаких следов мужчины на веранде я не обнаружил. Я устоял перед соблазном постучать. Не может все быть так просто: ты стучишь в дверь, и ее тебе открывает твой идеал. Уж это-то я понимал. С моря подул холодный ветер, и тут же несколько капель дождя с силой стукнули в окно дома. Через несколько секунд небеса разверзлись, и начался ливень. Дождь лил как из ведра, но у горизонта облака рассеивались. Грозное небо осветилось очень странным солнечным светом. Стена дождя, казалось, должна была пройти перед соснами, которые темной кулисой стояли перед морем. Все это в сочетании с яркими лучами, пробивающимися через просвет в облаках, вызывало у меня желание начать сочинять стихотворение о чем-то небывалом, но я сдержался. Я могу согласиться впасть в безумие, но не в патетику.
Я еще какое-то время простоял, защищенный от дождя крышей веранды. Потом дождь прекратился, так же неожиданно, как начался, и я спустился по лестнице и прокрался к окнам в короткой стене дома. У дальнего угла я обнаружил выступ, на который я мог взобраться. Что я и сделал, а потом заглянул в окно. Я не сразу разглядел очертания двух людей в комнате. Увидев их, я словно еще раз получил удар дубиной по голове. На полу на спине головой к окну лежал мужчина, а на нем сидела слепая. Капли дождя, все еще стекающие по оконному стеклу, рисовали голубоватые, подвижные узоры на их обнаженных телах. За ними в камине горел огонь. Блестящие глаза женщины были полуоткрыты и направлены прямо в окно, на меня. Я никогда не забуду этот взгляд и свет, который, казалось, струился из ее головы. Часть меня навсегда осталась в этом мгновении, как будто я застрял и не могу вырваться, не оставив там большой кусок собственной плоти. Мужчина – очень толстый – обхватил руками бедра женщины. Я вспомнил еще одну фразу Уэльбека, о том, что человек не может жить без прикосновений из-за своей голой, не защищенной волосами кожи. Мне кажется, дословно это звучит так: «Излишне нежная, без растительности, сухая кожа людей была очень чувствительна к отсутствию ласки». Да, подумал я. Именно так. Мне плохо от недостатка ласки. На самом деле, даже хуже того. Я не в состоянии жить без ласки. Я приставлю к голове пистолет и спущу курок, если не получу ее прямо сейчас. Я отпустил оконный скат и упал на землю. Лежа в мокрой траве, я чувствовал, что кто-то украдкой смеется надо мной. Судьба. Судьба стоит в кулисах и ухмыляется, врезав своей железной рукой человеку в мягкий живот. Она смеется над тоской, над безволосой кожей, над мечтой о теплых руках. Я поднялся на ноги и побежал по газону. В висках стучала кровь, и я не мог отделаться от ощущения сильной, безрассудной злобы в груди. Злобы не из-за того, что рядом с женщиной оказался мужчина и она явно достаточно счастлива с ним, чтобы заниматься сексом, а из-за того, что мое собственное ничтожество предстало в таком ярком свете. Я видел руки, копающиеся в грядках. Бежевые папки, безрадостные глаза. Серое небо и одежду, свободно сидящую на увядающем теле. Мне нужно все забыть. Скалы, тело, веранду и корзинку из-под черники. Некоторым удается решить уравнение, у некоторых ответ сходится. Другим приходится довольствоваться задворками.
От возмущения я перепутал направление и побежал не назад по той же тропе, по которой пришел, а в сторону дороги, ведущей к главному входу в дом. Я остановился и осмотрелся вокруг. Вот дом, а за домом море. Его гладкая поверхность мягко поблескивала, как будто его ничто, кроме легкой ряби, никогда не тревожило. Таинственный белый пар поднимался над газоном перед домом. Неподалеку от меня на небольшом парковочном месте стояла красная «тойота». От парковки я по узкой проселочной дороге дошел до главного шоссе острова. Там, где они пересекались, я увидел почтовый ящик. Подойдя к нему, я, как и следовало ожидать, увидел на крышке маленькую табличку.
Калисто и Милдред Рондас.
[5] Перевод Ю. Антоновского.