– Искусство тоже находится в глазах смотрящего.
Я стыдился своей банальности, но утешал себя тем, что для собеседника это, вероятно, звучало как великая мудрость. Но я явно ошибался.
– Какая чушь! – воскликнул он. – Какая претенциозная чушь. Вы хоть знаете, сколько я уже пытаюсь избавиться от этой старой развалины? Но она же вцепилась в это место зубами. Она знает, что ей нигде ничего не светит. Вот и цепляется.
Говоря это, толстяк слегка приподнял верхнюю губу, которая подрагивала, как у хищного зверя. Полумесяц приоткрылся и обнажил между висящими мешками ряд желтых зубов.
– Так ведь и вы, и я, и, вероятно, все человечество, поступили бы так же, окажись мы в таком положении, – сказал я.
Бычьи глаза снова уставились на меня.
– Она цепляется, – повторил мой собеседник. – Как пиявка. Если надо от нее избавиться, придется ее отрезать.
– Мне пора идти.
– Однажды она меня прокляла.
– Простите?
– Да. Она сказала: «Я вас проклинаю». Как будто она вылезла из какой-то древней библии. Она совсем ку-ку. Совсем ку-ку. Ее следовало бы запереть. Или пристрелить. Запереть или пристрелить, одно из двух.
– Мне пора идти.
– Вам же нужно было вдохновение.
– Его я уже почерпнул.
– Над чем вы работаете?
– Я писатель.
– Писатель! – воскликнул он. – Вы писатель?! Так ведь и я тоже!
Он встал, расплывшись в счастливой ухмылке, и достал из заднего кармана маленький блокнот. Пропитанный потом, сплющенный блокнот. Мне не удалось отогнать картинку, как он лежал, прижатый к огромному заду толстяка, и в него проникали испарения тела, пока его владелец ездил вверх и вниз по эскалаторам World Trade Center. Тошнота, которую я ощущал, стала сильнее. Он открыл блокнот, с широченной улыбкой полистал его, бросил быстрый взгляд на секретаршу, а потом начал читать. Стихотворение было невыносимо плохим. Я, окаменев, сидел на диване. Женщина теперь стояла на ресепшен, повернувшись к нам спиной, но на стене висело зеркало, в котором я мог видеть ее лицо. Она презрительно улыбалась, пока ее начальник декламировал свое творение. Женщина стояла, подняв руку, и разглядывала ногти, и все это время улыбка не сходила с ее лица. Наконец толстяк закончил читать и снова уселся в кресло.
– Уф, – выдохнул он и провел рукой по лбу. – Как тяжело катализировать поэзию.
– Катализировать?
– Катализировать. Это от katharsis. Вы не знаете греков? Не стоит писать книг, если не знаешь греков.
Я подумал про себя, что надо бы досчитать до десяти, а потом подняться и уйти оттуда. Когда я досчитал до семи, мужчина снова заговорил:
– Думаю, у меня червь.
– Что?
– Да, думаю, что так. Я думаю, что во мне живет червь.
– Червь? – переспросил я.
– Да. Я знаю, это звучит странно, но я уверен почти на сто процентов. Он живет во мне и поедает меня.
Он метнул на меня взгляд, и мне показалось, что у него на щеках появился легкий румянец. «Что же сегодня за день-то? – подумалось мне. – Люди подходят ко мне и сообщают, что хотят покончить с собой и что в них живет червь. Что же это за день, и что такое на самом деле World Trade Center?
– Наверное, вам стоит обратиться к врачу, – сказал я, закрывая сумку. – С паразитами надо быть осторожными.
– Не такой червь, – понизил голос толстяк. – Не такой червь, от которого может избавить врач. Мой червь другой. Он сидит в голове. Понимаете? Я просыпаюсь по ночам и вижу его. Он большой, белый и поедает меня. Я слышу в тишине, как он чавкает. Я пытался найти информацию о таком, но ничего не нашел. Я никому не рассказывал. Рассказываю вам, потому что не знаю вас.