– И это учтено, – возразил Иван Петрович. – Наказание за уголовные преступления для членов партии более суровые, чем для беспартийных. Вот и получается, что быть в партии удобно будет лишь идейным людям, не гоняющимися за выгодой для себя и родных.
– Я думаю, что скоро большевики отменят эти ограничения для своих, мотивируя тем, что социализм, это «от каждого по способностям, и каждому по труду», и если за равный труд партийного и беспартийного платить по-разному – это будет нарушением социализма.
На том спор Ивана Петровича с тестем закончился, и вспомнил об этом он лишь потому, что несколько серебряных рублей от своей пенсии тесть дал ему в дорогу, чтобы он поддержал своего отца, оставшегося без средств существования и попечительской заботы своих детей.
Коляска катилась на выезд из города по кварталам, населенным в прошлом иудеями, которые, скопившись у запретной черты оседлости русского народа, на которой располагался городок, совершали отсюда торговые набеги вглубь России.
С отменой черты оседлости в гражданскую войну, это племя хлынуло на российские просторы, и растворилось среди других народов, как соль растворяется в пресной воде без остатка, делая воду непригодной для питья, если соли будет слишком много. Теперь в этих кварталах поселились славяне разных народностей, которые привели избы и дома в некоторый порядок, убрали мусор с дороги, и в этот утренний час с интересом наблюдали за извозчиком, которые в этих кварталах появлялись нечасто.
В прошлый раз Иван Петрович ехал этой дорогой девять лет назад вместе с Надеждой, о которой невольно вспоминал, глядя на дорогу. Прошло лишь девять лет с того времени, но в эти годы могла вместиться вся человеческая жизнь: столь много было в них событий и изломов судьбы.
Надя ушла из его жизни, но вместо неё память постоянно хранила образы его любимой жены Анны и трёх детей. Вот и сейчас, вспомнив о них, он достал несколько фотографий, что хранил в нагрудном кармане пиджака, чтобы показать отцу, и пристально вгляделся в родные лица Анны и детей.
Жена становится родственницей мужу не после венчания, и не после первой близости, а только с появлением первого ребёнка, и никакие человеческие обряды венчания не сделают женщину родственницей мужчине, ибо чувства и ощущения могут пройти, исчезнуть, раствориться во времени, а дети останутся навсегда, связав родителей родственными узами, даже если родители перестанут быть мужем и женою, или и вовсе не были таковыми никогда, а их общий ребёнок есть результат случайной связи.
Вот и Надежда, о которой Иван Петрович опять вспомнил, покидая городок, так и не стала ему родной, как он ни старался, а появился бы ребёнок, и он, откинув все обиды злой ревности, признал бы ту женщину родной без всякого венчания. Эти мысли крутились в голове у Ивана Петровича, когда он покидал город Оршу, где прожил целых два года из короткой человеческой жизни. С той поры минуло восемь лет, которые, при всей их насыщенности событиями, тоже мелькнули и скрылись в прошлом, оставив настоящее, которое и есть, собственно говоря, жизнь человеческая.
Чтобы отвлечься от пустых мыслей, Иван Петрович стал расспрашивать кучера о событиях минувших лет, что случились в этих местах за последние годы, на что кучер, которого звали Еремеем, отвечал охотно и многословно, соскучившись по человеческому общению на своей работе извозчиком: с седоками по своей воле не поговоришь много, а завести разговор с кучером не каждый ездок захочет – вот и приходится молчать, пока не последует приглашение к разговору, что сделал ему Иван Петрович.
По словам Еремея – крестьянина из ближнего села, потом солдата на германской войне, потом красноармейца, демобилизованного по ранению в ногу, из-за которого он не может больше ходить за плугом и потому пошёл в извозчики, война несколько раз прошлась по этим местам, выдергивая людей с мест, как борона выдергивает камни из пахотного поля: здесь побывали и немцы, и белогвардейцы, и поляки, и все с оружием в руках пытались захватить эти земли, пока в прошлом году не заключился мир с Польшей, и не пришла сюда нынешняя Советская власть.
– А что, Еремей, по душе тебе Советская власть? – спросил Иван Петрович кучера после его долгих рассказов о событиях минувшего лихолетья.
– Конечно, по душе, – охотно отвечал кучер. – Поначалу красные тоже прижимали крестьянина и выгребали зерно из сусеков чуть не до последнего зёрнышка, но ведь шла война, и крестьянин понимал, что не отдай он сегодня зерно, завтра придется отдать саму землю белогвардейцам с их помещиками или иноземцам-немцам да полякам. А кончилась война, и пусть с опозданием, Советская власть дала вздохнуть крестьянину на своей земле, и в этом году, если урожай будет добрым, здешний крестьянин подымется с колен, на которые его поставила война, и заживет лучше прежнего на своей земле.
Если власть Советская есть справедливая власть, то почему её не уважать? Главное, чтобы власть эта была и дальше без обману к простому человеку, будь то крестьянин, или мастеровой, или извозчик, как я ноне.
За такими разговорами путь скрадывался незаметно. После полудня кучер сделал остановку, распряг лошадь, напоил из ручья и дал ей время пощипать траву вдоль обочины. Путники тоже перекусили из своих припасов, потом повозка продолжила путь, и к вечеру на закате солнца вдали показалось отцовское село. Подъехав до знакомой развилки дорог, Иван Петрович увидел отчий дом, стоявший одиноко: на месте соседнего дома было пустой место, бугрившееся зарослями чертополоха – видимо, дом сгорел много лет назад, и пепелище заросло крапивой, беленой и лопухом, и даже маленькие берёзки тянулись ввысь на старом пепелище.
Иван Петрович вспомнил соседскую дочку, что нравилась ему в отрочестве, и которая подарила ему жаркий девичий поцелуй, прощаясь у реки перед отъездом Ивана на учебу. Как давно это было, а память хранила эти события, чтобы сейчас они вспомнились, будто были вчера.
XXIII
Кучер подогнал коляску к самому дому, Иван Петрович соскочил и, подхватив чемоданчик, вошёл во двор, оставив Еремея дожидаться за воротами: в пути они условились, что Еремей переночует у отца, и поутру отправится обратно, получив свои два рубля серебром.
На стук отворившейся калитки из сеней выглянула Фрося и, видимо, не узнав Ивана Петровича, спросила его: кто такой и чего надо.
– Я это, Фрося, Ваня – сын Петра Фроловича, – засмеялся Иван Петрович в ответ на неприветливость встречи его хозяйкой дома.
– Неужели Ванечка? – охнула Фрося и, подойдя ближе, воскликнула: -Точно, Ваня! По глазам признала, а по стати и лицу век бы не догадалась!
Она по-матерински обняла Ивана и прижалась к его груди. За минувшие годы Фрося раздалась и огрузнела телом, как это бывает с пожилыми женщинами – ей было уже за пятьдесят лет, и годы брали свое, изменив внешность женщины до неузнаваемости. Разве можно было признать в этой полной, грузной, седовласой женщине с потухшим взглядом ту стройную жизнерадостную девицу, которой она была в пору Иванова детства? Иван Петрович ни за что не признал бы её, встреть он Фросю случайно близ отцовского дома.
– А где отец? – спросил Иван Петрович, – почему не выходит встречать своего младшего сына?
– Прихворнул немного Петр Фролович, – пояснила Фрося отсутствие отца. – Копался в огороде, и ему прострелило спину, так что не может согнуться. Я ему утюгом спину прогрела, потом помазала дёгтем, укутала, и он лежит в спальне. Но в остальном здоров и будет рад твоему приезду.
Иван Петрович сказал Фросе о кучере, и она стала открывать ворота, чтобы впустить коляску во двор, а он пошёл в дом, известить отца о своём приезде.
Когда он вошёл в спальню, отец лежал на кровати и читал книгу, как оказалось «Закон Божий». Увидев вошедшего, он присмотрелся через очки, потом сдвинул их на лоб и тотчас узнал Ивана, скорее отцовским сердцем, чем глазами. – Никак сынок пожаловал в гости к своему отцу, – воскликнул Петр Фролович, тщетно пытаясь приподняться на кровати, и обессилено откинувшись вновь, морщась от боли.
– Проклятая поясница не даёт мне обнять дорогого сынка, – как бы извиняясь, проговорил отец. – Иди сюда, Ваня, ближе, дай обнять тебя и разглядеть, каким ты стал за эти годы разлуки. А каким я стал, ты и сам видишь.
Иван Петрович поразился переменам в облике отца со времени их последней встречи. Отец стал вдвое меньше и превратился в маленького сухонького старика – даже ростом уменьшился. Он совершенно облысел, и только борода осталась по-прежнему густой, но совершенно побелела и пожелтела вокруг рта – курить отец, видимо, так и не перестал.
Сын подошёл к отцу, наклонился и неловко обнял сухонькое тело старика, ощущая его костлявость. Петр Фролович ласково потрепал сына по голове и молвил тихо: – Довелось-таки встретиться, значит поживу ещё и внуков повидаю. Ты писал, что две дочки у тебя и ждёте ещё ребёнка.
– Да, сын у меня родился месяц тому назад, Борисом назвали, – ответил Иван Петрович, присаживаясь на край кровати, вновь и вновь удивляясь переменам в облике отца. Ещё с детства он помнил отца крепким мужчиной, и даже в тот последний его приезд сюда, отец был по-прежнему крепок и всё ещё охоч до Фроси, о чём они догадывались с Надеждой, слыша иногда удовлетворённое постанывание женщины, доносившееся из отцовской спальни.