– Я, зятёк, приуныл было, лишившись ноги, но сейчас привыкать начал и понял, что в семье можно жить и с одной ногой. Дочка-то у нас одна, больше детей Бог не дал, зато внучек уже две и еще внучок, наверное, будет, а при внуках и деды бодрее себя чувствуют – так что поживём ещё.
Городок этот мне по нраву пришёлся: по обличью здесь похоже одни исконно русские живут – ни жидов, ни узкоглазых я по дороге не приметил. Я хотя и поляк по происхождению, но русские мне более по душе, чем соплеменники. Испортились нравы у поляков, когда поселились меж нами жиды, и вера наша католическая отторгла поляков от русских.
Если не католичество, то было бы сейчас великое королевство польское, где жили бы и русские, и поляки, и другие славяне в мире и согласии, но вера развела нас и сделала врагами. Я потому и пошёл в молодости в народовольцы, что хотел отвести людей от веры в Бога, заменив её верой в человека, который сам себе Бог, если свободный в своих делах и мыслях.
Посмотрим, удастся ли большевикам и их вождю Ленину построить справедливое общество свободных людей, как мечталось мне в мои юные годы. Стар я стал и слаб, но пожить ещё хочется, чтобы посмотреть, что получится из той заварухи, что устроили большевики. Пока что им пришлось разрешить торговлю и мелкое предпринимательство, чтобы накормить и одеть людей, и дать им жильё. Но если они разрешат крупное предпринимательство и частные банки, которые тотчас откроют жиды, то значит, ничего у большевиков не получилось, и всё вернётся на круги своя, – закончил Антон Казимирович и поднял вверх свою кудлатую бородку, подставляя лицо весеннему солнцу.
– Мы выехали из Токинска по теплу, но на следующий день, когда садились в поезд, пошёл снег, подморозило, и мы из зимы приехали сюда, прямо в лето. Климат здесь, похоже, будет получше, чем в Сибири. Вон и яблони цветут и вишни, а там, в Сибири, этих деревьев не увидишь – вымерзают они зимой в лютые морозы, сколь ни старались поселенцы с Малороссии вырастить эти плоды за Уральскими горами.
– Да, климат здесь помягче, – поддержал разговор Иван Петрович, ласково глядя на своих дочурок, копошащихся под тёплым солнцем на крылечке. – Зимой всего несколько дней были морозы за двадцать градусов, а там, в Сибири, чуть ли не всю зиму такие морозы, и даже за сорок, которых здесь не бывает вовсе.
– Только почему вы, Антон Казимирович, евреев жидами называете? Нехорошо это и неприлично в наше время так обзываться, – продолжил Иван Петрович воспитание тестя. – Сейчас в партии на ответственных должностях много иудеев, да и сам товарищ Троцкий – Верховный Главнокомандующий вооруженными силами республики, по происхождению иудей, но борется за пролетариат против банкиров-капиталистов. Здесь, в Вологде, тоже есть иудеи, и это вполне приличные люди. Наш нарком образования товарищ Луначарский тоже иудей. Я в школе работаю, и там не допускается применять это слово, – закончил зять.
– А я поляк по происхождению, и у нас нет другого слова для обозначения людей этого племени. И нет в этом ничего оскорбительного: слово жид применяется наравне со словами поляк и русский, а для унижения применяется слово «быдло», но это чаще всего относится к малороссам, – возмутился Антон Казимирович поучениям зятя.
– Ладно, оставим этот разговор, – примирительно сказал Иван Петрович, – только на улице, при людях вы так не выражайтесь: у вас же на лице не написано, что вы поляк и имеет право использовать слова польского языка, а здесь, в России, за годы гражданской войны слово «жид» стало ругательным в русском языке: так бывает, что слово, изначально справедливое, меняет свой смысл и приобретает иное значение, иногда оскорбительное. Например, слово «блядь» применяется в церковно-славянском языке при богослужениях для обозначения лживости и неверности, а сейчас в просторечии этим словом называют распутную женщину, это я вам как учитель говорю,– закончил Иван Петрович свои поучения тестю, сразу и некстати вспомнив, что в далеком прошлом его сожительница Надежда оказалась именно распутной женщиной, изменив ему телесно со своим любовником и, что ещё более омерзительно, постоянно изменяла ему душевно, вспоминая этого любовника в минуты близости.
– Ладно, зятёк, не буду больше обзывать этих людишек польским словом жид, коль здесь оно имеет иное ругательное значение, – согласился Антон Казимирович и заковылял в дом, откуда уже последовало приглашение Евдокии Платоновны к обеду, что она сготовила на скорую руку из припасов Ивана Петровича.
XXII
Жизнь семьи Ивана Петровича на новом месте вполне наладилась через неделю и потекла спокойным течением времени в череде бытовых дел и забот. Евдокия Платоновна навела чистоту и порядок в доме и во дворе, сама вскопала и засадила огород овощами. Иван Петрович с Аней купили кое-какую мебель для девочек и кроватку для будущего ребенка на деньги, выданные по этому случаю Антоном Казимировичем.
Иван Петрович вернул тестю золотые червонцы, что тот дал ему ещё в Сибири на покупку дома – вот из этих денег Антон Казимирович и выделил часть на обустройство семьи для благополучного жительства в Вологде. Вообще, Антон Казимирович оживился на новом месте, и стук его деревяшки слышался то в доме, то во дворе, свидетельствуя о непрерывной деятельности хозяина деревянной ноги.
Жена Анна дохаживала последние недели перед родами, которые ожидала в начале июня, – как раз к окончанию занятий в школе и длительном летним отпуском у Ивана Петровича.
Ещё весной, купив дом, Иван Петрович написал письмо отцу по старому адресу, не надеясь особенно, что это письмо дойдёт до адресата, но в конце мая он неожиданно получил ответ отца, который сообщал, что жив-здоров, пережил все невзгоды военного времени и по-прежнему живёт с Фросей, которая стала настоящей хозяйкой его дома после оформления брака, чтобы дом не отобрали местные революционеры.
Пенсию отец, конечно, не получал от новой власти, и они с Фросей жили с огорода и приработка отца в сельской школе, где он, несмотря на преклонный возраст, вёл уроки наравне с учителем. Сестра Ивана – Лидия жива, но не очень здорова, в революцию лавку у её мужа отобрали, но сейчас, с открытием НЭПа, муж Лиды снова занялся торговлей: видимо, какие-то деньжата ему удалось припрятать, и от этой торговли зятёк немного помогает отцу с Фросей.
Братья Ивана тоже уцелели в лихолетье и продолжают жить в столицах, где один – Иосиф служил в Петербурге по линии народного образования в бывшем департаменте, а другой – Станислав, работал в Москве, учителем в школе, таким же, как и Иван, но потом куда-то пропал. Отец писал, что хотел бы повидать сына своего младшенького, и если будет возможность, пусть Иван приедет погостить с детьми или один: ему уже за восемьдесят, и кто знает, сколько ещё годков жизни отмерила ему судьба.
Иван Петрович показал Анечке письмо отца, и она поддержала мужа в его желании навестить старика – как поддерживала всегда любые намерения Ивана Петровича, даже если в душе была против.
– Конечно, Ваня, езжай, навести отца, – поддержала жена мужа. – Вот рожу, оправлюсь после родов, и ты сразу поезжай, можешь и дочку нашу старшую прихватить с собой, ей уже пятый годок идёт, и вполне может ехать с отцом, тем более, что порядок в стране и на железных дорогах, как пишут местные газеты, налаживается.
Действительно, с окончанием войны жизнь в стране начала налаживаться, несмотря на разруху и нехватку всего и вся. Организовывалось артельное и кустарное производство предметов быта, крестьяне, получив право распоряжаться урожаем, расширяли посевы и везли продукты в города, где продавали их на рынке или сдавали нэпманам (так назывались торговцы-частники после введения НЭПа), и в обмен покупали нужные в крестьянской жизни товары, которых, к сожалению, было мало из-за разрухи после долгих лет войны против немцев, а потом за Советскую власть.
На том и порешили, что через месяц после рождения ребёнка Иван Петрович съездит на неделю-две к отцу, которого не видел девять лет.
Время бежит быстро, и в начале июня Аня родила сына, которого назвали Борисом. Сын, как и загадывала Анна, родился кареглазым в мать, и теперь все цвета глаз родителей унаследовали их дети, в чём Анна видела добрую примету.
Через месяц, убедившись в здоровье жены и сына, Иван Петрович, как и уговаривался с Анной, поехал навестить своего старого отца. Из Вологды поездом доехал до Москвы, откуда без остановки в столице пересел на поезд до Минска, с которого сошёл в Орше.
Городок, где он прожил два года, пытаясь устроить личную жизнь с пришедшейся по сердцу девушкой Надей, но, так и не добившись душевной взаимности с ней, в отчаянии, ушёл на войну, изменился в худшую сторону.
Война потрепала Оршу, через которую неоднократно проходил фронт, и потому город выглядел более унылым, чем в бытность жительства в нём Ивана Петровича со своей избранницей сердца, но не души – Надеждой, которая не оправдала своего имени по отношению к нему.
Все эти мысли пришли Ивану Петровичу в голову, лишь только он сошёл с поезда и вышел на привокзальную площадь, где надеялся подрядить извозчика для поездки в село к отцу. Извозчики, которые исчезли в гражданскую войну, с открытием НЭПа вновь появились в городах и весях подобных Орше, и, действительно, в некотором отдалении от вокзала стояли две коляски в ожидании седоков. Подойдя ближе, Иван Петрович справился, не возьмется ли кто довезти его до села Охон под Мстиславлем, и сколько эта поездка может ему стоить, но кучера не согласились ехать в этакую даль, обещая поспрашивать других.
– Приходите, гражданин, завтра сюда поутру, часам к девяти, может, кто и согласится из наших в дальнюю поездку, – сказал один из кучеров, разглядывая внешность Ивана Петровича. За хорошие деньги я и сам бы съездил, но вы по виду не нэпман, и трясти здесь мошной не будете.
Делать нечего, и Иван Петрович пошёл на съезжий двор, что был в Орше при прежней власти, надеясь, что это заведение осталось целым и приютит его на ночь. Путь его пролегал мимо дома, где он прожил два горько-сладких года с девицей Надеждой, и воспоминания вновь нахлынули в его голову, заставив сердце биться учащенно и гулкими толчками, затуманивая мысли.
– Правильно говорится, что нельзя даже мысленно возвращаться в прошлое, иначе не будет будущего, – подумал он, минуя знакомый дом, уцелевший во всех передрягах, и пересиливая желание зайти во двор и справиться у хозяев о судьбе Надежды: вдруг она объявлялась здесь за минувшие годы и оставила весточку о себе. Торопливо миновав дом своего не сложившегося мужского счастья, он продолжил свой путь к съезжему дому, который действительно уцелел и обрёл нового хозяина, приветливо встретившего постояльца у открытых ворот просторного двора, где стояли несколько крестьянских телег, а распряжённые кони хрустели сеном: завтрашний день был воскресным и, видимо, эти крестьяне приехали на базар, чтобы продать-купить.
Иван Петрович снял койку до завтрашнего утра и, оставив свои вещи у хозяина, пошел прогуляться по городу, чтобы посетить знакомые места и перекусить в одной из лавок, что открылись в изобилии в Орше с разрешения частной торговли.