Сестра Лидия встретила Ивана Петровича радостно и разом признав в вошедшем мужчине своего брата. Ей было под пятьдесят лет, как отцовской жене Фросе, но выглядела она совсем старухой, возраст которой подчеркивался темным платьем и черным платком, накинутым на голову, несмотря на жаркий день. В отличие от Фроси, сестра Лидия не раздалась вширь, а подсохла телом, как отец, что придало ей живости в движениях и видимость здоровья, на которое она жаловалась ещё в Иваново детство.
– Ванюша, не верю глазам своим, – воскликнула Лидия, обнимая брата. Столько лет ни слуха, ни духа, и вдруг объявился сам. Отец мне говорил, конечно, что получил письмо от тебя, но приезда не ожидал. Какие ветры тебя носили, братец, рассказывай, а я самовар поставлю и напою настоящим чаем – не как у отца на смородиновом листе.
Отец наш совсем обеднел за эти годы – вот тебе и дворянин, чем он всегда гордился, презирая моего мужа-лавочника, который теперь и подкармливает своего тестя. Сыновья разъехались по стране, и ни слуха, ни духа от вас нет много лет, а дочка-то здесь осталась и приглядывает за отцом, который её знать не хотел.
Эта обида на отца, видимо, глубоко засела Лидии в душу, и она всё повторяла и повторяла слова о заботе своей родному отцу, которой тот не заслужил.
Иван Петрович прервал сестру, спросив, почему она носит черный платок, будто вдова по деревенским обычаям – муж-то жив и крутится в лавке.
– Это, братец, мой траур по сыночку среднему. На войну его забрали в 15-м году, а в 16-ом пришло известие, что погиб он здесь за Могилёвом вёрст сто отсюда. Я ездила туда ещё при немцах, но могилки сыновней не нашла: при царе-батюшке, будь он проклят со всем своим семейством, могилки с именем ставили только офицерам, а солдат сбрасывали в общую яму и ставили простой крест – один на всех. Немцы, когда захватили эти земли, кресты-то посбивали, и не найти теперь могилку моего Андрюши, что погиб за царя и Отечество, как было написано в той бумаге, что принёс мне урядник.
– Царя Николая Второго большевики расстреляли вместе с семьёй ещё в 1918-м году, – успокоил Иван Петрович свою сестру, услышав проклятие царю из её уст.
– Ну и правильно сделали эти большевики. Царь миллионы людей сгубил в дурной войне с немцами, и детей немало сгинуло, – пусть и царские отпрыски познают ужас неповинной смерти, – злобно скривилась Лидия.
– В каком полку служил твой Андрей? – заинтересовался Иван Петрович, переведя разговор на другую тему. – Я ведь тоже воевал в этих местах, севернее на двести вёрст, и тоже солдатом. Потом обучился на офицера, ну а дальше меня закрутила судьба по России, – и он рассказал сестре о прожитых годах, как бы оправдываясь, что не посещал отца и не оказывал ему никакой помощи.
– Успокойся, Ваня, не виню я тебя, зная твой нрав, если б мог, конечно, навестил бы отца. Хорошо, что ты уцелел, обзавёлся семьёй и детишек нарожал. Та дама, что ты привозил ещё перед войной, мне показалась не парой тебе – так и случилось, а твою жену и детишек хотелось бы повидать.
– Непременно повидаешь, Лида, как только подрастут немного и если позволят обстоятельства жизни нашей, обязательно приедем всем семейством в гости к отцу и тебя навестим. Что с другими-то детьми у тебя? – спросил Иван Петрович, присаживаясь к столу за чашкой чая.
– Старший мой сынок крутится в городе, был приказчиком в лавке у дяди, потом завёл своё дело с помощью отца, но война это дело порушила, он жил здесь в помощь отцу, а объявили НЭП в прошлом году, и он снова подался в Могилёв, затеял своё дело по торговле и, кажется, немного развернулся с помощью отца. Женился он в прошлом году, но детишек пока нет.
Дочка моя, Даша, вышла замуж, живёт здесь неподалёку, в Мстиславле, муж у неё фельдшером при больнице и двое детей у них: девочка-шестилетка и сынок-погодок. Они и познакомились по больному делу: Даша простудилась, сильно кашляла и в горячке была, вызвали доктора, но приехал этот фельдшер, прожил у нас неделю, вылечил Дашу, а потом и уманил за собой. Но я не против была: лечить людей – хорошее дело. Он и мне всякие настои привозит, и стала я себя лучше чувствовать, хотя и подсохла немного, не то, что отцова Фроська – разнесло бабу: поперёк шире стала, чем ростом, – закончила Лидия.
Иван Петрович помнил, что Лидия всегда плохо отзывалась о Фросе, считая её, простую крестьянку, не ровней своему отцу-дворянину.
– Если бы не Фрося, отец давно бы лежал на погосте рядом с нашей матерью, – возразил брат сестре, – или дом бы у него отобрали по нынешним временам. Живут они вместе уже тридцать лет, и дай Бог мне так прожить с моей Аннушкой в ладу, как отец живёт с Фросей.
– Ладно, защитник полюбовницы своего отца, – примирительно сказала Лидия, – допивай чай, а я соберу кое-какие припасы для отца, – у них, верно, в доме шаром покати: хлеб и то не всегда бывает, а ты гость и брат мой, поэтому негоже тебе картошкой питаться вместе с отцом-дворянином. Соберу я посылочку с провиантом от жены лавочника нашему отцу – теперь он не брезгует брать от меня помощь и не воротит нос от своей дочери – жены лавочника.
– Злая ты стала, Лидия, – осудил Иван Петрович сестру. – Отец не нажил капиталов и постарел, а новая власть не жалует бывших дворян и богатеев, а потому не платит им пенсию, если старые и в нужде. Я теперь тоже немного буду помогать отцу в старости, братьям напишу – думаю, что и они, если в силах, помогут своему отцу.
Мир перевернулся: теперь рабочие и крестьяне у власти, а дворяне в нужде, и, если разобраться, то в этом есть справедливость: сотни лет крестьяне были холопами у дворян и жили в бедности, – пусть дворяне попробуют, что это такое – жить бесправно и в нужде. Ты же говорила о царе и его семье, что поделом их убили, по твоему получается, что и нашему отцу тоже поделом досталась такая жизнь на старости лет?
– Не со зла я ополчилась на отца и его Фросю, – оправдывалась Лидия, подавая брату корзину со снедью, что успела собрать за разговором. – Это во мне давняя обида говорит, да и ворчливая я стала к старости. Вы, мужчины, не понимаете, что женская старость наступает раньше мужской, и она более тяжело переживается, – вот мы, стареющие женщины и злимся иногда понапрасну на своих близких, и брюзжим без конца, так что не обращай внимания на мои слова, и передавай привет нашему отцу, которого я люблю как дочь и всегда любила, но обижалась на его отношение ко мне несправедливое.
Простившись с сестрой, Иван Петрович возвратился в отчий дом, где его ждали отец и Фрося, чтобы вместе отобедать: Фрося зарубила и запекла в печи курицу, что по нынешним временам было событием весьма редким, и хотела придать обеду праздничный вид, почему и дожидалась возвращения гостя из его прогулки по селу.
Отец вполне оправился от прострела поясницы и грелся на солнышке, на крылечке, ожидая возвращения сына.
Иван Петрович, не мешкая, присел за накрытый стол, Фрося достала из шкафчика бутылку самогона, что хранила на всякий случай, и сама налила стопку Петру Фроловичу в честь приезда сына и выздоровления самого хозяина дома. Даже скудный обед у Фроси получился весьма вкусен, и скоро сытые хозяева и гость, отодвинув тарелки, приступили к чаепитию со свежим мёдом, что принесла им Лидия в прошлое посещение. Корзину с припасами, принесённую Иваном Петровичем от сестры, оставили до следующей трапезы, чтобы разнообразить стол на время гостевания Ивана Петровича.
– Живём мы, Ваня, на одной картошке и зелени с огорода, – пожаловалась Фрося, прихлёбывая чай из блюдца, которое по-крестьянски держала на растопыренных пальцах левой руки у самого лица. Сейчас, летом, выручают курицы, что несут яйца, к зиме кур зарублю, оставив парочку с петухом в сарайчике на зиму для весеннего развода – так и перебьёмся ещё одну зиму.
Денег нам на покупки взять негде, – хорошо, что у Петра Фроловича была припрятана заначка из серебряных рублей, на которые я покупаю муку прямо у мельника, – так дешевле, и масла постного иногда приносит Лидия – на хлебе и картошке перебиваемся всю зиму до урожая на огороде.
Хорошо, что не голодаем, как некоторые сельчане, а Пётр Фролович говорил, что на Волге и вовсе страшный голод царит: поп сказал, что люди едят мертвечину человеческую – это нам, мол, наказание за грехи наши и за новую власть, которую мы не звали, она сама пришла из больших городов.
Я помню, лет тридцать назад, у нас здесь и по России случился голод из-за неурожая зерна и картошки, люди тоже мёрли целыми деревнями от бескормицы, но чтобы кушать мертвечину, такого не было никогда. И попы тогда не кричали с амвона, что, мол, царь-батюшка в этом виноват, а всё сваливали на грехи человеческие, ибо любая власть есть от Бога.
– Какую власть народ заслужил, такая власть и правит людьми, – вмешался в разговор Пётр Фролович, размягчившийся от выпитого самогона.
– Что-то мы после сытного обеда заговорили о голоде – к чему бы это? – спросил Иван Петрович и, не дождавшись ответа, продолжил: – Времена военного лихолетья прошли, и даже при этих большевиках жизнь начинает налаживаться.
Конечно, таким как отец, из бывших классов, жить трудновато, есть и будет, но остальные слои населения крепко поверили в Советскую власть и готовы строить новую жизнь в нужде и невзгодах, я в этом уже много раз убеждался. А тебе, отец, я помогать буду по мере сил моих и доходов: учительством, конечно, хором каменных не наживёшь, но на хлеб хватает, и учителей Советская власть уважает больше, чем бывшая царская власть. У меня трое детей, и ещё тесть и тёща со мною, но немного помочь деньгами смогу – я и сейчас рублей тридцать серебром оставлю в помощь перед отъездом, так что, отец, и ты, Фрося, голодать не будете.
– Кстати, – вспомнил Иван Петрович, – я же взял с собой несколько фотографий своих и своего семейства, чтобы показать здесь, сейчас принесу. Он прошёл в комнату, порылся в вещах и вынес напоказ несколько фотографий, сделанных по случаю несколько лет назад или совсем недавно в Вологде.