– Вы красный командир, бывший, и вдруг учительствовать надумали. Нельзя ли поподробнее?
– Можно и поподробнее, – ответил Иван Петрович, присаживаясь к столу и вкратце рассказал, что имеет высшее учительское образование, работал учителем до войны, потом воевал с немцами, был красным командиром, уволился из армии и теперь снова желает работать по своей профессии мирного времени, а именно: учительствовать.
Женщина наконец-то представилась посетителю, и, назвавшись Анфисой Сергеевной, попросила Ивана Петровича предъявить какие-нибудь документы, подтверждающие его слова. Он вынул из кармана шинели, которую надел в этот день ввиду прохладной и промозглой погоды, характерной для начала октября, тугой свиток со своими документами, перевязанный бечевой, и развязав его, стал выкладывать на столе перед Анфисой в кожанке дипломы и справки, подтверждающие его притязания на учительскую работу в школе.
Просмотрев бумаги, Анфиса Сергеевна удовлетворенно отложила их в сторону и почти дружески сказала:
– Бумаги у вас в полном порядке, а учителей с высшим учительским образованием у нас в Вологде почти не осталось: за семь лет войны было не до учителей: кто-то уже умер, кто-то, испугавшись большевиков, уехал в другие края, или даже сбежал за границу. И учительствуют здесь инженеры, строители и отставные красные командиры, так что ваше появление весьма кстати. Мы нынче хотели в школе второй ступени начать подготовку учителей начальных классов, библиотекарей и избачей для сельских изб-читален, но не нашли учителей, думаю, что вы вполне справитесь с этой задачей.
Вы сможете вести уроки общей подготовки учеников по педагогике, литературе и, возможно, истории, но вам придётся пройти самоподготовку, чтобы вписаться в нашу единую, трудовую советскую школу. Вы перестали учительствовать с 14-го года, прошло семь лет, власть теперь советская, а не царская и преподавание педагогики вам необходимо будет вести с позиций нашей Советской власти. Литературе и истории тоже учить с позиции победившего пролетариата, а не мещанского мировоззрения и буржуазного устройства общества.
Я доложу в исполкоме о вашей просьбе и думаю, через неделю нам удастся решить ваш вопрос. Дети – наше будущее, и мы не можем поручить их обучение человеку прошлой эпохи, хотя и образованному. У нас уже есть рекомендации из Москвы, как проводить уроки по общественным наукам в старших классах, я дам вам несколько книжек для ознакомления, и через неделю вы зайдите снова ко мне, и если согласны с этими рекомендациями, наверное, сможете приступить к урокам в одной из школ города.
Я сама-то не учительница, была комиссаром в пехотном батальоне, а до войны работала в типографии, но закончила шестиклассное городское училище. Потому-то меня партия и поставила сюда, поднимать образование в народе, ликвидировать неграмотность и проводить политику партии в школах, так сказать, прививать ученикам пролетарский дух, о котором в мещанской Вологде знают лишь понаслышке.
На этом, бывший учитель и бывшая комиссарша расстались до следующей встречи через неделю.
Свободную неделю Иван Петрович провёл в своей комнате, читая учебные пособия, данные ему комиссаршей, а также сходил в библиотеку, где почитал в газетах некоторые декреты Советской власти об образовании в Советской России.
Оказалось, что ещё в восемнадцатом году Советы организовали единую трудовую школу, куда вошли все учебные заведения, кроме университетов и институтов. В этой трудовой школе было две ступени образования: первая ступень включала пять лет обучения и давала начальное образование, а во второй ступени из четырех классов давалось среднее образование, подобное гимназическому в царской России. Все дети имели равные права на получение бесплатного образования на каждой ступени, но обязательному обучению дети не подлежали даже на первой ступени.
Преподавание истории в том виде, как привык Иван Петрович, было отменено, но взамен было введено революционное воспитание, где школьников нужно было обучить истории революций в России и объяснить роль партии большевиков в этих революциях. Предмет этот был неясен Ивану Петровичу, и он решил не связываться с историей партии, сосредоточившись на возможном преподавании основ педагогики, подготавливая учеников к работе учителями начальной школы сразу после окончания второй ступени единой трудовой школы.
С преподаванием русского языка и литературы тоже выявились большие затруднения: в октябре еще 18-го года вышел Декрет Советской власти «О введении новой орфографии», где говорилось, что:
«Для обеспечения широким массам усвоения новой грамоты и освобождения школы от непроизводительного труда при изучении правописания:
а) исключить ненужные буквы,
б) облегчить написание букв.
За основу нового алфавита и написания букв был взят проект комиссии министерства образования царской России от 1912 года, который был принят ещё Временным Правительством, но так и не дошёл до школ. Иван Петрович, как учитель, и сам осознавал необходимость упрощения алфавита, в котором одних букв со звуком «ф» было три штуки, две буквы читались как «и» и еще этот твердый знак в конце слов, что делало изучение правописания весьма сложным. Когда он служил у белых, то пользовался, как и все, старым алфавитом, потом, служа у красных, он перешёл на новый алфавит, и вполне успешно овладел новым правописанием, но преподавать это правописание едва ли решился бы.
Почитав книжки, что дала ему Анфиса Сергеевна, он окончательно понял, что изменился не только общественный строй в России, но и все основы человеческой жизни, в том числе и всё образование. В школе насаждался атеизм, историю и географию исключили из обучения, а остальные предметы должны были излагаться с позиций марксизма и его основы: учения о диктатуре пролетариата и материалистического устройства мира, в котором нет места Богу – его место занял человек труда, преимущественно физического.
– Ладно, – подумал Иван Петрович, полистав последнюю книжонку от Анфисы, – попрошусь стажироваться у кого-нибудь из учителей, что присоветуют в комиссии, почитаю ещё инструкции наркомата Народного Просвещения и, опираясь на свои знания и опыт, буду учительствовать по любой дисциплине нынешней трудовой школы, кроме физкультуры – так теперь называются уроки гимнастики, потому что прихрамываю на правую ногу.
Через неделю Иван Петрович снова пришёл в комиссию по народному просвещению, где получил известие от Анфисы Сергеевны, что его берут в школу второй ступени, находившуюся неподалёку от закрытой церкви и располагавшуюся в бывшем здании гимназии. Вологда осталась в стороне от войны с немцами, да и гражданская война едва задела город боком, и потому здесь не было разрушенных зданий, и советские учреждения располагались в тех же домах, что и при прежних властях, лишь сменив вывески.
Иван Петрович честно признался, что за годы войны отвык от учительства и хотел бы с пару недель походить на уроки к другим учителям, которые уже освоили новые требования к обучению, овладели программами обучения старшеклассников, и тогда, переняв их опыт, он надеялся снова стать хорошим учителем и не допустить ошибок при изложении дисциплин, даже орфографии, с марксистских позиций победившего пролетариата.
Он заметил, что новые власти любят громкие слова, и к месту и не к месту поминают марксизм, как раньше власть имущие поминали Господа и Закон Божий, живя, впрочем, не по божеским заповедям, а зачастую и совсем не по-христиански. Теперь Бога заменило учение Маркса, которого Иван Петрович читал ещё в юности, но ничего не понял, кроме того, что если одни люди работают на других, то это есть обман и несправедливость, которые марксизм грозился уничтожить, а большевики это сделали на практике в России.
Анфиса Сергеевна поддержала решение Ивана Петровича немного попрактиковаться у других учителей, и дала ему записку к директору школы, в которой сообщалось, что Домов будет работать там учителем старших классов после практики у других учителей, чтобы восполнить пробелы в учительстве за семь лет войны.
Иван Петрович пошел оформляться учителем в предписанную ему школу. Путь его лежал мимо храма Преображения Господня, который недавно закрыли по распоряжению исполкома Горсовета, а церковную утварь вывезли в Москву для распродажи за границу на зерно в помощь голодающим жителям Поволжья. Советская власть, используя стихийное бедствие – неурожай и голод, боролась с церковью, вернее, верхушкой церковной иерархии, не смирившейся с отстранением церкви от политической жизни страны и, соответственно об отделении церкви от денежных потоков.
Иван Петрович и сам относился к церкви неприязненно, считая все вероучения оплотом мракобесия и подавления человека, как личности, в угоду придуманному верховному существу, непонятного происхождения – Господу Богу, как бы он ни назывался: Иисус, Аллах, Будда или как-то ещё иначе.
В Бога верят слабые люди, не способные сами вершить свою судьбу и потому всю ответственность за своё безрадостное существование перекладывающие на Бога – мол «такова Божья воля». Особенно возмущало Ивана Петровича то, как знать, прикрываясь божьими именами, совершала самые страшные злодеяния против людей: своих и чужих, не страшась кары небесной, ибо её не существует, а от людской кары их прикрывала церковь, призывая к смирению и покорности неправедной власти и неправедному устройству человеческого общества.
Взаимоотношения Советской власти и церкви интересовали Ивана Петровича и как человека, и как учителя истории, знакомого с деяниями религий в разных странах и в разные исторические эпохи.
Из истории следовало, что религиозные распри уничтожили больше людей, чем войны за власть, причем религиозные войны более жестоки и беспощадны.
В войне за власть и богатства достаточно победить противника, а в религиозных войнах иноверцы и вероотступники подлежали уничтожению, потому религиозные войны и были более кровавыми.
Большевики, затеяв сотворение нового мира, руководствовались словами гимна «Интернационал»: «Весь мир насилья мы разрушим, до основанья, а затем, мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем!»