― Нет!
Я в одно движение смела всё со стола, на пол сыпля листами и сбила картину со стены, разбивая раму в осколки.
― Да, к чёрту всё!
Драму, его, и себя тоже к чёрту! Вот он мой воздух! Вот как я дышу, вот чего я хочу! Я не умею строить. Что умею ― только Разрушать. Разрушать с большой буквы «Р». Всё вокруг себя, внутри себя, саму себя. Альбомы, книги, к чёрту, в клочья. Подушки в перья. Весь мой контроль… вся координация ― к чёрту! Я кричала разбивая пространство, осыпая пространство проклятьями. Но ему всё мало…
― Тори!
― УЙДИ!
Я запульнула бутылку, в запертую дверь, в разбивая вдребезги. Пространство вокруг меня ― миражи. Внутри себя растерзана на тысячи частиц. Стерта в пыль. В моих руках застывает Гибсон. И вот, я уже без сил, словно наблюдаю за собой со стороны, не зная ни часа, ни себя. Осторожно кладу гитару на кровать, усыпанную воздушными перьями. Стены плясали вокруг меня, то сжимая, то бросая меня прочь. Дыхание сбито, вырываясь из меня как летучий ядовитый пар.
Я хвастаюсь за голову.
Они всюду, витают, как хлопья снега падают вниз. Падают вниз, соревнуясь в падении с моими слезами. Я задрожала от холода, моя кожа покрылась мурашками от ледяного ветра…
Воздух застыл в моих лёгких лютой стужей. Я замираю. Падаю вниз. Стремительно. На пол, на колени, казалось навсегда. Падаю вниз, обгоняя полёт перьев, от того, что мне становится невыносимо во всем этом изощренно ужасном спектре чувств. Тёмный лабиринт памяти швыряет меня внутри своих сводом. И я горю агонией, горю изнутри, отравленная собственным ядом, цепляясь за чёрные, изящные изгибы кованной спинки кровати. Цепляюсь до бела в костяшках, до дрожи во всём теле, до боли. Но её недостаточно. И скользнув рукой под перину, я открываю пространству свой маленький грязный секрет.
Тсс…
Достаю опасную серебряную бритву, раскрывая во мраке комнаты, и черчу тонкую маленькую линию. Черчу красным, рядом с линией жизни ― линию смерти. Проводя границы, отделяя себя от суровой реальности, вспыхивая остротой ощущения, я утопая взглядом в проступившей ярко алой крови на ладони, медленно веду линию, открывая маленькую вену на ладони.
Я причиняю себе физическую боль, чтобы убить боль внутри.
Чтобы шум замолчал. Я знаю когда он замолкает. Мои слёзы иссыхают и я дышу… Сначала неровно, жадно вдыхая воздух, стремясь напиться им досыта. Потом, дыхание замедляется, биение сердца выравнивается, и обжигающая пульсация, обволакивает всю меня. Каждую клеточку, умиротворяя внутри. Я наслаждаюсь освобождением. Так мне легче, так мне лучше. Я свободна. Так я распускаю за спиной свои крылья, и парю. И если вовремя не нажать на стоп, то покажется, слишком хорошо. И если на дне пропасти, наедине во тьме, мой океан укрывает меня прохладным пуховым одеялом, качает, убаюкивает, шумом шепчет мне: «Усни…» ― значит… я умираю.
Если захочешь, можно даже поверить в это на краткое мгновение. Поверить, что всё закончилось. Только физическая острая боль. Лёгкая, многогранная и мерцающая. Я знаю о боли всё… Она может быть красивой. Может спасти, а может и убить. Может распускаться прекрасными алыми розами на моей светлой кожи. Окроплять пуховый снег на моём полу, сея целые сады роз, в моём Вавилоне.
Вырезать можно всё ― всё что угодно. Так я думала. Но оказалось, есть то, что не подвластно лезвию бритвы. То, что тлеет гораздо глубже линии на ладони. То, что запечатлелось идеальным клеймом на уродливо искаженной душе, и то, как это могло произойти, выше моего понимания.
Грохот, ворвался, в моё сознание.
Блять!
Я испуганно подорвалась на ноги, едва успевая закатить бритву, под кровать. От эмоционального всплеска кружилась голова. В дверь снова раздался стук, в сопровождении холодного голоса.
― Виктория, или ты мне открываешь или…
Я распахнула дверь, оперяясь на косяки обеими руками, так, чтобы скрыть порезанную ладонь, и скрыть собой, погром, что я учинила в комнате.
― Или? ― поторопила я замолчавшую мать, сильно нервничая. Слишком сильно. Вот, чёрт! Я уже успела отвыкнуть от этого зеркального эффекта. Нет, серьёзно, я как будто в зеркало смотрюсь, честное слово. Аж, бесит. Она сильно нахмурилась с подозрением, блуждая по моему лицу.
― Почему, ты не спишь? Время три часа ночи.
― О, в самом деле? ― сделала я удивлённое лицо. Конечно же Аля, не рассказала ей ничего, а шум от погрома Инна, наверное не застала. Меня может выдать волнение, и маниакальный блеск в глазах, и учащённое дыхание, и ещё какой-нибудь ебучий признак моей мании.
― Я, не еще не сплю, а уже не сплю. ― заявила я скучающе слегка вскинув бровь, ― Рано уснула, вот и встала не свет ни заря, что-то ещё? Ты меня отвлекаешь.
Ложь далась мне легко. Слишком легко.
Медленно проскользив взглядом по моим рукам, по татуировкам (О, это новость для неё!) она направила этот странный взгляд, в район моего горла, на её идеальном холодном лице, поселилась маска боли искажая черты. Она протянула руку, и я напряглась, но не отшатнулась. Она не посмеет. Не прикоснётся. Инна вытащила перо из моих дико вьющихся волос, и закрутила его между пальцами.
― Уже, говоришь… ― пробормотала она, как-то неестественно склоняя кудрявую голову набок. Медленно, она подняла на меня глаза.
― Ладно.
Мои брови растерянно уползли вверх. Ладно?