А мне уж неловко зубоскалить над ним, как прежде. Не могу. Вот так и началось…
А ведь потихоньку-помаленьку и до большого дойдешь.
К весне разговоры пошли, что он ко мне ходит. А я уж не могу отстать.
Наверно, он подсыпал мне что-нибудь. Советская власть правильно знахарок искореняет. Так и надо. Много они людей перепортили. Он все уговаривал венчаться.
— Пальцем не пошевелю никогда и другим в обиду не дам. Каждую зиму новые пимы будут. Пуховую шаль куплю.
Наклонится к уху, руку жмет, шепчет:
— Баушничать сам буду… дохнуть никому не дам, ветру венуть… Что молчишь?
— А что язык маять? Пойди ты от меня, грех мирской!
А сама так бы и кинулась ему на шею. Что на меня нашло? Мысль надвое колется. Ведь уж сколько лет я думаю по-советскому. Ведь мне за кулака, за лишенца идти, — все равно что в прежнее время за некрещеного. Да это стыд! Как на людей после этого глядеть? Да Проня в гробу перевернется. Лучше уж головой в омут…
Думаю вот так про себя, а увижу — и рванет к нему. Нет его долго, я сама не своя: от окошка к окошку хожу, жду.
Весной совсем сошла с ума. На Марусю огрызаюсь. Начну что-нибудь делать и забудусь, ровно засну и руки опущу, стою. Ото всех отбилась. На каждого гляжу с подозрением. На собрания не стала ходить.
Он мне говорит:
— Моя будешь.
А я отрицаю:
— Это в трубе углем писано.
Иногда дам поцеловать себя. А ему мало:
— Киселем гостя не употчуешь!
Я рассорюсь, прогоню его, «советским купцом» обзову.
Раз он мне дрова колол, и рука у него сфальшивила.
Я ему со злобой и со смехом:
— Не секи логу-то, убыток понесешь.
Он поглядел так серьезно:
— Эй, не играй, кошка, с углем, лапки обожжешь…
Да как бросит топор, как схватит меня, сожмет, я дохнуть не могу. И стоим так посередь ограды, всем на смех. Хорошо, что хоть Маруся моя этого сраму не видела.
Словом, вьется Николай надо мной, ждет, как ворон кости.
Я на полу стлала свою кошомку. Дверь в сенки открою. Все мне душно. Лежу, бывало, и сплю и не сплю. Вижу и дверь, и темные сенки, и полосы от месяца на полу. Гляжу, на лавке будто сидит Николай, руками манит меня… Гармошка где-то играет, за сердце берет. От реки будто холодком тянет. А сердце затокает-затокает и оборвется, сожмется в комок. Очнусь — лежу одна, в избе душно, дверь в сенки открыта, месяц светит.
Вот до чего довел меня Николай Бобошин!
Но всему на свете бывает конец. И эта канитель кончилась.
Однажды я с утра ушла в поле допалывать рожь. Мало оставалось, Марусю с собой не взяла. К полудню кончила, иду домой. Вижу — Кольша навстречу. Он ходил свои хлеба смотреть. Пошли мы рядом.
А день был удивительный. Жарко, на небе ни тучки, а нет-нет и пробрызнет дождичек. Крупный, дробный, шел он с перевалочками. Солнце даже не попритускнеет. А дождик идет. Жар от земли струится, — глазами видишь этот пар. Ястреб-канюк летает в воздухе высоко и канючит: