В школе неразбериха была. Ребята белой глиной на липовых крашеных дощечках писали. Перемажутся, бывало, все. Дров не хватало. Ребята в иной день не раздевались, ковыряли замерзшие чернила. Узнаешь об этом, пойдешь к тому, чья очередь дров везти, подгоняешь. На тебя обижаются.
А Бобошины опять распыхались. Кольша давно уже из тюрьмы вышел. Опять по дохе себе завели, в суконных поддевках опять ходят…
Кольша меня в покое оставил. Встретится, шапку снимет, а в глаза не глядит. Слышно, он часто пировал. Анюту бил смертным боем, потом совсем прогнал. С худыми бабешками водился. Отца-матери нисколько не боялся.
XIV
И вот моя жизнь опять переломилась.
Я зря языком не трепала, не болтала без толку, но уж на собрании что думаю, то и скажу. Если кто беззаконничает, я доносить на него не пойду, а возьму и при всем честном народе выложу. «Ты вот так-то делаешь, а от этого вред».
Вот многие меня и невзлюбили.
На чьей душе грех — я не знаю. Только однажды в ноябре сделали надо мной злое дело.
Иду я вечером домой. Вдруг двое набежали сзади, заворотили мне юбку на голову, завязали «петухом» и отпустили. Это в насмешку делается. Тут и руками ничего не поделаешь и глазами ничего не увидишь. Иди, как слепая. Как свой дом найти? Куда постучаться? Да и как в таком виде постучишься? Раньше только потрепушек петухами-то пускали.
Стыд.
Иду молчком, ощупываю ногами дорогу, кричать боюсь. Боюсь встретить кого-нибудь — разнесут о моем великом позорище на всю волость.
И вот слышу, снег хрустит, кто-то навстречу идет, посвистывает. Я присела среди дороги.
— Что за чудо за такое?
Слышу веселый Кольшин голос. Похлопал меня, шутки ради, и стал развязывать «петуха».
— Ну-ка, над чьей над такой подфигурили?
Развязал. Я встала, гляжу на него. А еще не очень темно было, смеркалось.
У него и рот разинулся. Так и развел руками. А у меня горло перехватило. Шепотком сказала ему: «Спасибо». Хочу идти, а ноги не идут.
Он видит, я валюсь, подхватил меня и повел бережненько к дому. Я едва перебираю ногами, молчу. Он говорит:
— Не думай, Павла Андреевна, языком трепать не стану.
Я опять:
— Спасибо, Коля.
Он как сдавит мне руку.
— Я бы этому подлецу, кто так сделал, шею бы свернул.
Привел меня в избу. Темно. Маруси нету. Кольша посадил меня на лавку, спичками чиркает, ходит по избе, как хозяин. Лампу нашел, зажег, окошки завесил и сел на голбчик против меня.
Я молчу, плачу тихонько. Он вытащил из кармана бутылку водки и поставил на стол.
— Выпей, Павла Андреевна, ноги натри и на печь ложись, а то, смотри, как бы худа не было. Ну, счастливо оставаться.
И ушел.
Я выпила вина, ноги натерла, как он велел. Залезла на печку. Сразу меня разморило, разбило. И так мне стало обидно, что вот нету в доме мужика, некому меня приласкать, утешить некому.
Сколько дней после того я ходила с неспокойным сердцем! Но сплетен никаких не пошло. Не проболтался Николай.
С той поры стал он похаживать, на окошечки поглядывать. Когда Маруси нет — и завернет ко мне.