— Не совсем так, товарищ капитан. У меня тут записано… — Николенко сунул руку за отворот шинели и достал маленький блокнот, который солдаты в батарее шутя называли «чепичкой» — по начальным буквам ЧП (чрезвычайное происшествие). Действительно, из небольшой записной книжечки в потертом темно-синем переплете можно было узнать о всех погрешностях солдат за всю их долгую службу. Так же пунктуально отмечал Николенко и успехи воинов, но, поскольку характер у старшины был не особенно мягкий, мало кто знал об этой «положительной» стороне блокнота. И совсем не подозревали солдаты, что в книжечке, заполняемой бисерными прямыми буквами, есть сведения о том, как зовут их родителей, где до армии солдаты работали или учились, у кого какие склонности и привычки… Правда, старшина не всегда умел всем этим правильно воспользоваться, но мне, как правило, оказывал неоценимую помощь своими исподволь накопленными наблюдениями.
— Вот, — произнес Николенко, перелистнув «чепичку», — Вокзальная, 17, зовут Нюра.
Оказывается, «на всякий случай» старшина разузнал у прежних сослуживцев Зудова, где тот чаще всего бывал, когда уходил в город.
— А кто она, эта Нюра?
— Трамвайная кондукторша. Приехала из деревни к тетке. Тетка умерла, домик ей оставила…
Через двадцать минут мы были на улице Вокзальной у деревянного, почти до окон заметенного снегом дома. Под самой крышей тускло освещался железный крашеный полукруг с цифрой 17 посередине.
Николенко подошел к калитке и направил луч карманного фонаря на дорожку.
— Здесь, — сказал он негромко.
Я и сам увидел на снегу четкий свежий след солдатских сапог.
Мы вошли во двор. Дверь в сени была не заперта. Зато другая дверь, обитая клеенкой и войлоком, надежно защищала вход. Пришлось постучаться.
— Кто там? — послышался женский голос.
— Откройте, пожалуйста.
— Кто вы такие?
— Откройте! — повторил я тверже.
Звякнул массивный крючок, дверь открылась. На пороге стояла девушка лет двадцати трех, небрежно причесанная, в халатике и тапках на босу ногу. Прищурившись, она старалась разглядеть нас.
— Кто вы такие будете?
Не отвечая на вопрос, я шагнул в комнату. Николенко последовал за мной.
Зудов мог предположить все, что угодно, но нашего появления он не ждал. Он настолько опешил, что даже не пошевельнулся. Щеки его побледнели, глаза широко открылись.
Своим приходом мы прервали только что начавшийся ужин. На столе, позванивая крышкой, бурлил электрочайник. На мелкой тарелке лежали конфеты, на тарелке побольше — кусок колбасы, несколько ломтиков хлеба.
Нюра уже поняла свою оплошность и, закусив губу, молча наблюдала за нами.
— Встать! — приказал я Зудову.
Он повиновался.
— Застегните ворот!
Он выполнил приказание и снова замер, опустив руки по швам.
— Товарищ старшина, — обратился я к Николенко, — доставить Зудова в расположение батареи.
Старшина козырнул и щелкнул каблуками. Затем, повернувшись к Зудову, сделал рукой вполне понятный жест — собирайся, мол, живо. Зудов шагнул к вешалке.
По-видимому, еще ни разу в жизни не приходилось ему так очевидно быть застигнутым врасплох. И если полчаса назад он, может быть, мнил себя героем, когда, торопясь и озираясь, перелезал через ограду части, то сейчас и сам себе и своей знакомой он казался маленьким и бессильным.
Я уловил во взгляде трамвайной кондукторши еле заметную иронию, когда ее кавалер, не попрощавшись, не взглянув на нее, скрылся в сопровождении старшины за дверью.
— Ну что ж, — сказал я и, пройдя к столу, снял шапку. — Чай готов. Может быть, хозяйка пригласит на стаканчик.
Нюра попробовала улыбнуться.