Нарочно медлю, открываю ящичек, перекладываю в нем стопку уставов, словно ищу что-то. Вижу, Зудов переступил с ноги на ногу.
— Я не болен, товарищ капитан, — в голосе его чуть слышный оттенок удивления.
— Знаю.
— Почему же в санчасть?
— А там есть электробритва у фельдшера. Бреет без раздражения.
Лицо Зудова становится непроницаемо упрямым.
— Не пойду, товарищ капитан, — говорит он сквозь зубы.
— То есть, как?!
— Не пойду.
Сдерживаю себя, чтобы не вскипеть, не наговорить чего-либо лишнего. Конечно, никаким уставом не запрещено носить солдату усы. Официально Зудов имел на это право. Но, во-первых, его усики никак к нему не шли, придавали лицу какое-то шутовское выражение. Во-вторых, меня покоробила ложь Зудова, когда он, не моргнув, придумал «раздражение кожи».
Сложное положение. Ведь невозможно насильно сбрить ему усы. Невозможно и другое — изменить сейчас тон. Начать с приказа, а кончить увещеванием — это значит навсегда потерять свой авторитет в его глазах.
А секунды бегут. Молчание становится невыносимым. Чувствую, что кровь приливает к лицу, непроизвольно сжимаются кулаки. Будь он моим сыном, так бы проучил, что запомнил бы на всю жизнь, как перечить старшим… «Спокойно, спокойно, капитан, — урезониваю сам себя. — Ищи выход». И вдруг соображаю — не для красоты разводит он свою рыжую растительность. Не так глуп Зудов, чтобы не понять этого. Усы ничуть не красят его. Следовательно, тут нечто другое.
Поворачиваюсь к Зудову, смотрю на него в упор и спрашиваю:
— Интересно, на сколько вы договорились?
На лице Зудова явное недоумение. Я повторяю вопрос:
— На сколько вы поспорили, что отрастите усы?
Замечаю, как недоумение сменяется минутной растерянностью. Неужели я угадал?
Зудов отводит глаза. Он пытается «держать себя в руках», но это у него плохо получается.
— Не спрашиваю пока, — уверенно и настойчиво говорю я, — с кем вы поспорили. Спрашиваю — на сколько?
— Откуда вы знаете? — бормочет Зудов. Он старается вернуть утраченные позиции. — Может быть, не спорил…
Пропускаю мимо ушей это «может быть», бью в одну точку.
— Отвечайте, — десять рублей, двадцать, тридцать?
Зудов лизнул пересохшие губы. Он, видимо, почувствовал, что я не отступлюсь, а ему не на что опереться.
— Полсотни, — цедит он, злясь на свое бессилие.
Выдерживаю паузу и подвожу итог.
— Как будто вы смышленый парень, Зудов, а не понимаете, что вас просто-напросто разыграли. Да, да, — повторил я, наблюдая, как снова изменился в лице солдат, — разыграли самым явным образом… Тому, кто с вами спорил, не холодно и не жарко. Он в стороне, а вы…
Во взгляде Зудова и удивление и недоверие. Секунда, и он снова опускает глаза, стараясь скрыть свое состояние от меня.
Надо кончать.
— Так вот, — говорю я, — даю вам тридцать минут. Обратитесь к старшине, возьмите у него бритву и побрейтесь. Через тридцать минут зайдете ко мне и доложите.
Повернувшись не особенно четко, Зудов вышел.