За степным фронтиром. История российско-китайской границы: читать начало книги онлайн

Нарушения стали предметом множества дипломатических встреч. Фундаментальное несогласие, конечно, касалось расположения самой границы. Советский Союз не видел необходимости в переопределении границ – они и так уже были ясны. Японцы же считали, что речные острова и многие участки границы на суше были определены нечетко. Действительно, демаркация границ была неполноценной. Только небольшие груды камней на некоторых участках западной пограничной территории обозначали линию границы – как и прежде, их можно было легко разбросать, переместить или убрать[618].

Соглашения между Москвой и маньчжурским милитаристским режимом, а также договор между Советским Союзом и республиканским Китаем были подписаны в 1924 году. Москва согласилась пересмотреть демаркацию границ с помощью комиссии – условие, которое только смутно определялось в предыдущих договорах между Российской и Китайской империями. Пересмотр демаркационных линий, однако, так никогда и не произошел. Москва, противостоя Токио в 1930-х годах, настаивала на том, что граница уже четко определена имеющими обязательную силу соглашениями и что до появления Японии никаких стычек не происходило[619]. Другими словами, несмотря на огромные технические ресурсы, четкая граница установлена не была, потому что Советский Союз опасался потери территории в результате пересмотра демаркационных линий. Японцы, в свою очередь, использовали эту неопределенность и посредством нарушения границ провоцировали Москву. Эта политика постоянной конфронтации была призвана вынудить Москву сесть за стол переговоров.

Недовольство Москвы до весны 1935 года принимало форму сдержанных дипломатических нот, направляемых через ее генеральное консульство в Харбине. Однако эта приглушенная форма протеста не давала никаких результатов. Наконец, в апреле 1935 года Москва направила письмо протеста непосредственно японскому министру иностранных дел Хирота Коки. В письме скрупулезно перечислялись случаи нарушения границы японскими и маньчжурскими солдатами, произошедшие между 18 марта и 17 апреля. Летом 1935 года Советский Союз принял предложение японцев о создании смешанной пограничной комиссии для разрешения спора. Однако переговоры вскоре провалились[620].

Маньчжоу-го в то же самое время обратилась к представителям Внешней Монголии с обеспокоенностью по поводу нечеткой линии границы в южном Хулун-Буире и за его пределами. Монголия занимала стратегические буферные позиции между Советским Союзом и Маньчжоу-го, поэтому граница Внешней Монголии с Маньчжоу-го для Москвы была почти так же важна, как и ее собственная граница с этим японским марионеточным государством.

Конференция с участием представителей двух непризнанных мировым сообществом государств превратилась в настоящую дипломатическую диковинку. Даже определение места переговоров стало симптоматичным. Маньчжоу-го предлагала созвать ее в Улан-Баторе, Синьцзяне или Хайларе, но Москва вынуждала монголов встретиться на ст. Маньчжурия на территории Маньчжоу-го. Так советские дипломаты пытались ограничить доступ японских делегатов в Монголию и в то же самое время с помощью опытного советского консула Владимира Владимировича Смирнова оказать влияние на монгольских делегатов. Однако внешне Советский Союз поддерживал иллюзию невмешательства – среди монгольских делегатов не было ни одного советского представителя. Правительство Маньчжоу-го притворялось меньше и направило японских, китайских и монгольских делегатов[621]. Переговоры начались в июне 1935 года. Однако к концу того же года они прервались, отчасти из-за новых пограничных столкновений. Несогласованные границы продолжили создавать повод для дальнейших пограничных конфликтов[622].

Ситуация вдоль границы между Советским Союзом и Японией, а также между зависимыми от них государствами оставалась напряженной во второй половине 1930-х годов. Пограничные патрули сейчас стреляли уже без предупреждения даже тогда, когда нарушитель прошел всего несколько десятков метров территории. Московское руководство внимательно следило за любым инцидентом, независимо от масштабов, пытаясь предотвратить эскалацию конфликта, оно решало каждую проблему на границе очень аккуратно[623].

Надежды советских руководителей не оправдались, и пограничные стычки достигли пика в двух крупномасштабных столкновениях в конце 1930-х годов. С 29 июля по 11 августа 1938 года произошел первый крупный вооруженный конфликт в регионе вокруг озера Хасан на восточном пограничном участке между Маньчжоу-го и Советским Союзом. Это столкновение было вызвано советским военным усилением на озере Хасан, а также побегом комиссара НКВД Люшкова, который передал Токио важнейшие данные о советских войсках на Дальнем Востоке[624]. Следующим летом, с середины мая до середины сентября 1939 года обе стороны сконцентрировали войска вдоль маньчжурско-монгольской границы. Конфликт на Халхин-Голе примерно в 180 километрах от Хайлара стал вторым и еще более серьезным. Конфликт начался, когда небольшой монгольский кавалерийский отряд вошел на оспариваемую территорию на реке Халхин-Гол и был изгнан японскими войсками. Ситуация эскалировала, когда были втянуты советские и японские войска. Недавно построенная стратегическая железная дорога между Борзей и Тамсагом, на самой восточной окраине Внешней Монголии, дала Советскому Союзу явное стратегическое преимущество во время боя. Японские войска были разбиты танковой атакой Красной армии под руководством Георгия Константиновича Жукова, потерпела поражение почти целая японская дивизия, погибли тысячи человек[625]. Монгольские солдаты участвовали в сражениях и гибли плечом к плечу и с советскими, и с японскими войсками, что явилось еще одним примером того, как местные жители оказались втянутыми в борьбу великих держав[626].

В результате этих столкновений граница воспринималась как опасное место бесконечного противостояния. Однако даже несмотря на то что работы по демаркации советско-маньчжурской и монгольско-маньчжурской границ никогда не были завершены, после Халхин-Гола обе стороны продолжали отстаивать собственные интересы. Москва признала зависимое от Японии государство Маньчжоу-го в обмен на признание Токио Внешней Монголии. Угроза японской агрессии против Советского Союза наконец начала снижаться после подписания Пакта о нейтралитете между СССР и Японией в апреле 1941 года. Эта тенденция продолжилась после неожиданной атаки Японии на Тихоокеанский флот США в Перл-Харборе[627]. Поражение Японии на Халхин-Голе укрепило политический и военный союз Улан-Батора и Москвы и таким обозом имело стратегическую ценность для национальной безопасности Советского Союза на Дальнем Востоке. Вместе с тем оно установило новый баланс сил между Японией и Маньчжоу-го, с одной стороны, и Советским Союзом и Монгольской Народной Республикой – с другой.

«ГРАНИЦА НА ЗАМКЕ»: РИТУАЛЬНЫЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ГРАНИЦЫ

Фраза «граница на замке» стала национальным лозунгом начиная с середины 1920-х годов, задолго до военных столкновений на озере Хасан и Халхин-Голе. Советско-китайский конфликт 1929 года сделал дальневосточную границу главной темой национального дискурса, появилась одержимость безопасностью границ[628]. Во время этого конфликта государственная граница была сакрализована, а пограничники предстали положительными героями в более широком официальном дискурсе, заменив героический образ казаков дореволюционного времени. Вскоре возник целый песенный и поэтический репертуар о пограничниках. В период высокого сталинизма в середине 1930-х годов граница опять оказалась в центре внимания. Государственные ритуалы подтверждения священных рубежей на западе и востоке сплелись с нарративом о защите социалистической родины в борьбе с воображаемыми врагами внутри и вовне. За пределами границ теперь была неизвестная вражеская территория. На концептуальном уровне границы представляли баланс безопасности и страха[629].

Благодаря активному выпуску брошюр о советских пограничниках как национальных героях международная граница на реках Аргуни, Амуре и Уссури была удостоена всесоюзного внимания и оказалась в ментальной карте обычных советских граждан. Это было частью более общей политики создания нового советского пантеона героев[630]. Иллюстративным примером может служить брошюра Николая Константиновича Костарева «Граница на замке». Законченная в апреле 1930 года эта наспех написанная «книга фактов» о конфликте на дальневосточной границе в 1929 году в качестве места действия выбрала Отпор – последнюю железнодорожную станцию на советской земле. Когда Костарев прибывает из Ленинграда, один из офицеров ведет его к советской заставе. Силуэты обретают четкость, когда Костарев берет в руки бинокль: «…видны китайские окопы: вон на бруствер высыпали кучки китайских солдат, можно даже разглядеть их серые ватные халаты, такие огромные и неуклюжие. Все они высыпали посмотреть на наш броневик. А вчера – они стреляли в него…»[631]

Труд Костарева представляет собой частично вымышленную смесь различных «хороших» и «плохих» стереотипов, которые, взятые вместе, создают искаженное представление о конфликте. Например, читатель узнает о Сибирякове, который считался героем и преданным членом партии, однако был разоблачен как предатель и приговорен к смертной казни. Через несколько страниц Костарев приводит разговор с Борисом Николаевичем Мельниковым, советским генеральным консулом в Харбине, который чуть не был убит белогвардейцем, переодетым в форму китайского полицейского. Писатель и журналист в своей книжице, вскоре ставшей бестселлером, описывает жалких китайских беженцев из чжалайнорских угольных шахт, членов небольшой банды Мохова и других участников событий – всех возможных пограничных персонажей – как друзей, так и врагов[632].

Ил. 20. Фрагмент обложки брошюры Н. Костарева «Граница на замке». Изданный в 1930 году этот сборник «фактов» о советско-китайском конфликте 1929 года нашел в Советском Союзе широкую аудиторию (Костарев Н. Граница на замке. М.: Молодая гвардия, 1930)

Типажи Костарева не исчерпывали набор антигероев зарождающегося советского пропагандистского наступления. Москва также начала стигматизацию русских казаков Трехречья, которые предстали антигероями. Как и белых русских эмигрантов в Маньчжурии их называли «семеновцами» – последователями атамана Семенова – и описывали как агрессивных и отсталых людей, питающих глубокое отвращение к Советскому Союзу. Этот фантом «казацкого сопротивления» сыграл важнейшую роль в формировании советской идентичности в дальневосточном пограничье. Призрак мифического озлобленного казака выполнял несколько функций, которые не потеряли силы и в более поздние периоды: он эмоционально связывал людей с большевиками времен Гражданской войны, создавая преемственность; пробуждал бдительность в отношении нового врага; способствовал формированию представления о пограничье как территории конфронтации и объединению окраины Советского Союза против вечных врагов за Аргунью[633].

Вскоре после оккупации Японией Маньчжурии, реагируя на непрекращающиеся пограничные столкновения, пропагандистская борьба разгорелась с новой силой[634]. Аудитория ее на этот раз расширилась – она была направлена на население внутри страны, на той стороне границы, а также на международное сообщество[635]. Корреспонденты-международники убеждали читателей в том, что бесчинства в любой момент могут перейти в крупный конфликт[636]. Некоторые советские и японские печатные издания особенно драматизировали битву на Халхин-Голе, четко определяли, кто агрессор, а кто жертва и предлагали детальное описание причин, развития и результатов военной кампании; своя сторона конфликта описывалась в розовом свете. Во втором выпуске «Номонганского инцидента» – брошюры, изданной в Даляне «Маньчжурскими ежедневными новостями» летом 1939 года, японские издатели уверяли, что границы Маньчжоу-го останутся неизменными, так как «непреодолимая решимость объединенных войск Японии и Маньчжоу-го полностью уничтожила механизированную мощь советско-монгольских сил в современной войне». Несмотря на смелость заявления, написанное было далеко от реальности[637]. Однако японская пропаганда оказалась более современной по форме. Некоторые материалы публиковались на английском, статьи были проиллюстрированы фотографиями высокого разрешения и приправлены кажущимися объективными мнениями очевидцев, запрошенными у американских и немецких журналистов[638].

Оба режима стремились извлечь выгоду из боев на Халхин-Голе и других подобных столкновений. Каждая сторона перекладывала на противника ответственность за насилие на границе и заверяла аудиторию в способности своих властей сохранить хладнокровие в случае провокаций. Маньчжоу-го насчитал более пятисот нарушений Советским Союзом в период с 1932 по 1938 год. Если верить этим сообщениям, то западный участок пограничной территории был наименее проблемным – там за эти годы было отмечено только тридцать четыре инцидента[639]. На протяжении 1930-х годов такие же обвинения широко тиражировались и попадали в заголовки русской и китайской прессы[640].

Распространяя обвинения о предполагаемых советских провокациях на границе, японцы стремились склонить русских белоэмигрантов Маньчжоу-го на свою сторону. Пресса, надеялись они, поможет пробудить военный дух, держать «белых в подогретом состоянии и направить их ненависть к Советскому Союзу в интересах Японии»[641]. После подписания Пакта о нейтралитете между СССР и Японией в 1941 году тон антисоветской пропаганды Маньчжоу-го смягчился. Острые атаки на Москву переместились со страниц газет на лекции и встречи. Пропаганда в прессе изображала государство-марионетку как стража, защищающего так называемую Великую восточноазиатскую сферу сопроцветания от северной опасности[642].

С усилением пограничного контроля тайное распространение пропагандистских материалов на территории противника значительно усложнилось. Радио было обычным делом в Москве, Токио и Харбине, но не в пограничье[643]. Таким образом, в конце 1930-х годов сброс Маньчжоу-го листовок с воздуха приобрел особую значимость в деле создания атмосферы нестабильности и беспокойства в советском пограничье. Летом 1937 года поток маньчжурских пропагандистских материалов не прекращался так долго, что на военные участки на границе с Маньчжоу-го было направлено подкрепление[644]. Однако даже этот канал со временем потерял значение. Несмотря на близость Советского Союза, японцы не зафиксировали ни одного случая передачи устной или печатанной вражеской пропаганды среди русских эмигрантов в Маньчжурии в последние годы войны. Японские власти не хотели рисковать и в 1943 году запретили русским эмигрантам Маньчжурии осуществлять любой обмен информацией с советскими гражданами[645].

Ил. 21. Антияпонская карикатура, напечатанная в 1934 году в «Отпоре», официальной газете политического управления Забайкальской железной дороги, с цитатой командующего Особой Дальневосточной армии Василия Константиновича Блюхера (Отпор. 1934. 1 авг. С. 3)

По сравнению с Маньчжурской пропагандистской работой, язык, использовавшийся советскими агитаторами внутри страны и за границей, был менее жестким. Советские газеты пытались разоблачить японские военные амбиции и пропагандистские конструкции, главным образом переводя компрометирующие книжные сочинения и газетные статьи японцев[646]. Советские радиопередачи для все еще немногочисленных слушателей Сибири и Дальнего Востока и новости из-за границы получали незначительное эфирное время[647].

Русские Маньчжурии – обладатели радиоприемников – стали основной целью русскоязычного радиоэфира. В интервью газеты «Заря» с директором местной радиостанции в ноябре 1937 года радиослушателям-эмигрантам сообщалось о некоторых ограничениях. Запрещалось владение мощными радиоприемниками и радиоприемниками, способными принимать другие сигналы, кроме средневолновых частот. Все радиостанции, транслирующие из Маньчжоу-го, Японии и Кореи, работали в этом диапазоне. Устройства с возможностями приемников, выходящими за эти пределы, должны были быть сданы. Люди, пойманные за прослушиванием этих «запрещенных станций» или пользующиеся «запрещенными катушками», были под угрозой судебного преследования и наказания до одного года лишения свободы[648].

Несмотря на бесчисленное количество инцидентов с применением насилия на границе, не танки, солдаты или заборы, а именно агитация посредством радио, газет и вечерних лекций достигала наиболее широкой аудитории. Пропагандистская война создала растущую антипатию к соседней стране, отчуждение между советскими и маньчжурскими жителями пограничья и закрепила границу как четкую линию, разделяющую понятия «мы» и «они». Для людей, проживающих вдали от границы, освещение в прессе и сообщения об удаленных, но таких близких местах сделало войну частью повседневности. Советский миф о героических пограничниках просуществовал гораздо дольше, чем японский[649]. Как мы увидим в седьмой главе, эти народные герои возникнут вновь во время советско-китайского раскола в 1960-х и 1970-х годах.

Советско-китайский конфликт за контроль над КВЖД и оккупация Японией Северо-Востока Китая существенно изменили аргунское пограничье с конца 1920-х до середины 1940-х годов. Лишь на нескольких этапах истории этого региона чрезвычайные меры, предпринятые элитами метрополий, трансформировали периферии так быстро. Степи Аргуни превратились в высоко милитаризированные зоны, а бесконтрольные межграничные контакты успешно прекратились.

Гонка вооружений означала тяжелые времена для пограничья. Катастрофическая перспектива войны на двух фронтах заставила советских лидеров быть более осторожными в реакции на провокации Японии. Руководители в Токио знали об этом и до конца разыгрывали этот козырь. Посредством военных столкновений и организованных инцидентов Япония подталкивала к бесконечной войне булавочными уколами. Обе стороны расходились в определении границы, однако ни одна из них не стремилась прочертить ее физически. Ненадежная и неоднозначная демаркация границы продолжала приводить к различным конфликтам. Напряженная атмосфера на границе позволила обеим сторонам реализовать свои стратегические интересы как внутри пограничной территории, так и за ее пределами.

Двумя инструментами, которые использовались в этих целях, были пропагандистская война и разведывательная работа вдоль границы и глубже внутри страны. Сложная японская машина дезинформации могла подорвать новую советскую власть. Ответ Москвы был несколько неуклюжим, но преуспел в создании образа врага и границы в сознании обывателей, в особенности тех, которые проживали вдали от государственного периметра. Граница постепенно возникала в метафорической сфере. Ментальные карты старожилов пограничья, однако, еще не исчезли. Физическое разделение могло быть достигнуто мгновенно, но психологическое отчуждение было более длительным процессом.

Другая важная мера, направленная на усиление власти центра над периферией, заключалась в создании пограничных зон, которые заложили основы пограничного режима, продержавшегося вплоть до распада Советского Союза. Целью Москвы, а также Токио, был контроль перемещения людей, населения у границы и ограничение доступа иностранцев и неблагонадежных «элементов». Осуществление этой новой политики потребовало чисток на пограничных территориях. Во время Большого террора «вражеские национальности» и ненадежные граждане были выселены с территории советского пограничья. Новые жители, часто прибывшие из отделенных частей Советского Союза, пришли им на замену. Они не были знакомы с местной культурой, что облегчило изолирование пограничья от нежелательного внешнего и внутреннего влияния. Японские руководители Маньчжурии также экспериментировали с пограничными жителями и переопределяли роли различных этнических групп. Императорская Япония выгодно распределила власть между различными этническими группами. Токио наделил монголов иллюзорной автономией и ограниченными привилегиями для ослабления позиций ханьских китайцев. Ситуация казаков Трехречья и русских работников железной дороги на ст. Маньчжурия была похожей. Достаточно скоро, однако, все этнические меньшинства пограничья Маньчжоу-го поняли, что действия Японии не были бескорыстными – они имели свою цену.

Глава 6

ИГРА В ДРУЖБУ У ЗАБОРА С КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

В августе и сентябре 1945 года в ходе молниеносной кампании Советская армия разбила японские войска в Маньчжурии, а затем оккупировала Маньчжоу-го[650]. Японцы, находившиеся в городе Маньчжурия, были застигнуты врасплох началом атаки 9 августа. Несмотря на сильное сопротивление, японские отряды удалось вытолкнуть за пределы приграничного города, практически не разрушив инфраструктуру. Японское гражданское население в панике бежало. Дороги и мосты были отремонтированы в течение нескольких дней, и советские поезда начали отправляться со станции в Харбин, обеспечивая советскую армию. Читинские газеты приветствовали возвращение нормальной жизни в пограничный город, красные знамена были вывешены на домах, а в городе при помощи китайского населения началась восстановительная работа[651].

[618] Hidaka N. Manchoukuo-Soviet Border Issues. P. 7–8.

[619] Moore H. L. Soviet Far Eastern Policy, 1931–1945. Princeton: Princeton University Press, 1945. P. 54–58. С японской интерпретацией этой ситуации можно ознакомиться в трудах современников, например в «мыслях» высокопоставленного военного офицера Тэнэхидэ Хуружо, см.: Hidaka N. Manchoukuo-Soviet Border Issues. P. 243–261; The Japan-Manchoukuo Year Book. Tokyo: Japan-Manchoukuo Year Book Co., 1937. P. 714–715.

[620] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 543. Л. 87–91. Несколько недель Советский Союз отказывался освободить некоторых нарушителей границы, все сильнее обостряя отношения с Японией: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 544. Л. 88–90.

[621] Советский Союз не имел дипломатических представителей в Синьцзяне и Хайларе и отказывался пропустить японцев в Улан-Батор: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 543. Л. 32–33. См. также: The Japan-Manchoukuo Year Book. P. 711–712; Haila’er fengyun lu (1932–1945 nian). Vol. 2. P. 172–175. Яркое описание переговоров приведено в: Sorge W. Erlebtes Mandschukuo. P. 132–136.

[622] Солдаты Маньчжоу-го, как утверждалось, спровоцировали жесткое столкновение с советскими пограничниками недалеко от ст. Маньчжурия 12 октября 1935 года. Этот инцидент обсуждался в высших политических кругах Москвы: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 92. Л. 33, 37, 39, 46–50. О провалившихся советско-японских переговорах по вопросу маньчжурско-монгольской границы между 1932 и 1939 годами см.: Лузянин С. Г. Дипломатическая история событий на Халхин-Голе, 1932–1939 гг. // Новая и Новейшая история. 2001. № 2. С. 41–51; The Japan-Manchoukuo Year Book. P. 715–717. Переговоры возобновились в 1939 году: Dongbei juan. Waijiao bu dang’an congshu. P. 260–265.

[623] Вплоть до того, что ЦК Коммунистической партии решал, возвращать ли тело застреленного советским пограничником маньчжурского полицейского властям Маньчжоу-го: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 575. Л. 5.

[624] Красная армия, только что пережившая значительные чистки, в ходе Хасанских боев показала себя удивительно хорошо. См., например: Erickson J. The Soviet High Command. P. 492–499; Coox A. D. Nomonhan: Japan against Russia, 1939. Stanford: Stanford University Press, 1985. Vol. 1. P. 120–141.

[625] Оценки жертв сильно различаются. Согласно недавнему исследованию российского историка Татьяны Бушуевой, жертвы советской стороны насчитывали 9695 человек убитыми или пропавшими без вести и 15 521 ранеными. Число жертв японской стороны было еще выше – порядка 25 000 погибших и 36 000 раненых или попавших в плен: Бушуева Т. С. Халхин-гол: Взгляд через 70 лет: Малоизвестные страницы предыстории Второй мировой войны // Российская история. 2009. № 5. С. 41–47. История и последствия этой битвы в целом описаны в: Coox A. D. Nomonhan: Japan against Russia; ход военных действий также подробно описан там же: Vol. 1. P. 200–590; Vol. 2. P. 663–919; Goldman S. Nomonhan, 1939: The Red Army’s Victory That Shaped World War II. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2012.

[626] Namsaraeva S. Caught between States: Urjin Garmaev and the Conflicting Loyalties of Trans-border Buryats // History and Anthropology. 2017. Vol. 28. № 4. P. 416–419.

[627] См.: Moore H. L. Soviet Far Eastern Policy. P. 200–201 – текст документа. О советско-японских переговорах после Халхин-Гола см.: Elleman B. A. The Final Consolidation of the USSR’s Sphere of Interest in Outer Mongolia // Mongolia in the Twentieth century: Landlocked Cosmopolitan / Ed. S. Kotkin, B. A. Elleman. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 126–129. См. также: Lensen G. A. The Strange Neutrality: Soviet-Japanese Relations during the Second World War, 1941–1945. Tallahassee, FL: Diplomatic Press, 1972; Krebs G. Japan and the German-Soviet War, 1941 // From Peace to War: Germany, Soviet Russia and the World, 1939–1941 / Ed. B. Wegner. Providence: Berghahn Books, 1997. P. 541–560.

[628] Разворот в отношениях произошел не только с Китаем, но и с Британией. Опасения Москвы, что и западные державы пытались изолировать, ослабить и уничтожить советское государство, усилились, что привело к грубо манипулируемой и охватившей весь Советский Союз кампании по запугиванию войной: Sontag J. P. The Soviet War Scare of 1926–1927 // Russian Review. 1975. Vol. 34. № 1. P. 66–77. О «военной панике» и ее местных факторах в Сибири см.: Hughes J. Stalin, Siberia, and the Crisis of the New Economic Policy. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 117–119.

[629] О символической двойственности границ в советском массовом сознании см.: Гусеинов Г. Карта Нашей Родины: Идеологема между словом и телом. Helsinki: Institute for Russian and East European studies. 2000. Особенно главы 2–4; Günther H. Broad Is My Motherland: The Mother Archetype and Space in the Soviet Mass Song // The Landscape of Stalinism: The Art and Ideology of Soviet Space / Ed. E. Dobrenko, E. Naiman. Seattle: University of Washington Press, 2003. P. 77–92; Dobrenko E. The Art of Social Navigation: The Cultural Topography of the Stalin Era // The Landscape of Stalinism: The Art and Ideology of Soviet Space / Ed. E. Dobrenko, E. Naiman. Seattle: University of Washington Press, 2003. P. 185–188 особенно.

[630] См.: Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism. P. 71–75.

[631] Костарев Н. Граница на замке. М.: Молодая гвардия, 1930. Цитаты на с. 5, 18.

[632] В первый раз брошюра была издана тиражом только в 7100 экземпляров, но за этим последовало множество переизданий; второе переиздание датируется уже 1931 годом: Костарев Н. Китайские дневники. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1931. С. 235–316.

[633] Peshkov I. Politicisation of Quasi-Indigenousness on the Russo-Chinese Frontier. P. 173–177 особенно; Peshkov I. In the Shadow of «Frontier Disloyalty» at Russia-China-Mongolia Border Zones // History and Anthropology. 2017. Vol. 28. № 4. P. 429–444.

[634] Приведем только три примера: 24 инцидента на границе // Рупор. 1934. 22 авг. С. 2; Обстрел советских пограничников с Маньчжурской стороны // Отпор. 1934. 22 дек. С. 4; Протест полпреда СССР в Токио тов. Юренева против новых нарушений советской границы // Отпор. 1935. 4 июля. С. 3.

[635] Японские и маньчжурские издатели выпустили несколько англоязычных памфлетов на эту тему. См., например: Hidaka N. Manchoukuo-Soviet Border Issues; Foreign Affairs Association of Japan / Ed. Manchoukuo-Soviet Union Border Questions. Tokyo: Kenkyusba Press, 1938.

[636] См., например: Devlin P. P. Japan Is Headed for Military Doom! // Los Angeles Times. 1934. 1 Apr. P. G12.

[637] Nomonhan Incident: Manchoukuo-Outer Mongolia Border Clashes. Dairen: Manchuria Daily News. 1939. № 2. P. 1–13, цитата на р. 13.

[638] См. «дневник» представителя Reuters Мауриса Далтона и мнение Джонатана Ньюэла, журналиста Deutsche Allgemeine Zeitung в: Nomonhan Incident. P. 31–47.

[639] Hidaka N. Manchoukuo-Soviet Border Issues. P. 5–6. Подобная статистика публиковалась в контролируемой японцами русской харбинской прессе. Например: Синодик советских беззаконий на границе // Харбинское время. 1935. 7 сент. С. 4. Полный список пограничных нарушений, предположительно совершенных советскими военными на западном участке границы между 1932 и 1938 годами, представлен в: Hidaka N. Manchoukuo-Soviet Border Issues. P. 98–105.

[640] Тема нападения советских военных на японские патрули часто встречалась в русскоязычных изданиях. Приведем несколько примеров: Нарушение суверенитета Маньчжу-ти-го // Харбинское время. 1935. 13 июня. С. 4; Бой с красноармейцами // Харбинское время. 1935. 15 окт. С. 2; Границы, международные законы – не для большевиков! // Заря. 1936. 17 окт. С. 4; Кровавое столкновение на границе Маньчжу-ди-го и СССР // Заря. 1939. 6 апр. С. 1. С середины 1930-х годов и далее китайские издания Маньчжоу-го публиковали похожие истории. «Биньцзян Шибао» каждую неделю сообщал о незаконных вторжениях советских войск. Например: Dui Sulian bufa yuejing Shijian // Binjiang Shibao. 1934. 11 Sept. P. 3; о воздушных вторжениях: Guanyu Manzhouli Sulian feiji yuejing shijian. Zhenxiang dabai yuanman jiejue // Binjiang Shibao. 1934. 3 Oct. P. 2; о похищениях, совершенных советскими военными на территории Маньчжоу-го: Manzhouli beifang fujin. Sulian yuejing bang qu Eren // Binjiang Shibao. 1936. 7 May. P. 3; о перестрелках между маньчжурскими и советскими войсками: Sulian bing bufa yuejing shijian. Waijiao dangju tichu kangyi // Binjiang Shibao. 1937. 4 Feb. P. 2; или газета просто перечисляла предполагаемые нарушения Советским Союзом: Zui jin sange yue lai Man Su guojing fangmian. Sulian bufa shijian zhi diaochao // Binjiang Shibao. 1935. 7 March. P. 2.

[641] Пропагандистская работа Маньчжоу-го среди местного русского населения анализируется в работе корреспондента Холмса: Holmes W. M. An Eye-witness in Manchuria: How Japan is Waging War in the Far East. London: Martin Lawrence, 1932. P. 41–48, цитата – р. 46.

[642] Например, анализ маньчжурской пропаганды советскими специалистами предполагал сугубо внутреннее использование: Кара-Мурза Г. С. «Новый порядок» в Маньчжурии // Идеологическая обработка населения Маньчжоу-Го. Чита: б. и., 1944. Т. 4. Ч. 4. С. 2, 10–13.

[643] В 1938 году число регулярных слушателей радио в Советском Союзе достигло двадцати миллионов человек. О роли радио в СССР в 1930-х годах см.: Schlögel K. Terror und Traum: Moskau 1937. Munich: Hanser, 2008. S. 289–295. Пропагандистская работа Маньчжоу-го на советских пограничных территориях затрагивается в: United States Army, Forces in the Far East. Japanese Intelligence Planning Against the USSR. P. 87–95.

[644] РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 486. Л. 78.

[645] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 1. Д. 189. Л. 105–110, здесь л. 105–106.

[646] Первоисточники, однако, остаются неясны. Газета «Отпор» – рупор политического управления Забайкальской железной дороги – «переводила» различные тексты. О планах японской военной агрессии см.: Газета «Симбун» о военных планах Японии // Отпор. 1934. 20 марта. С. 4; Как мы будем воевать // Отпор. 1934. 1 авг. С. 3. О ложной пропаганде для дискредитации Советского Союза см., например: Новая антисоветская кампания в маньчжуро-японской прессе // Отпор. 1934. 15 авг. С. 4; Крушение поезда на КВЖД используется для новой антисоветской кампании // Отпор. 1934. 8 сент. С. 4.

[647] U. S. Department of State, Office of Intelligence Research. P. 28.

[648] По радио можно слушать только станции Маньчжу-ти-го, Ниппона и Кореи // Заря. 1937. 22 нояб. С. 5.

[649] Героический миф был создан уже во время конфликта. См., например, полуавтобиографические воспоминания Дмитрия Антоновича Бакаева – участника обоих сражений, опубликованные в 1984 году: Бакаев Д. А. В огне Хасана и Халхин-гола. Саратов: Приволжское кн. изд-во, 1984. С. 143. 28 мая был объявлен Днем пограничника и праздновался в Советском Союзе ежегодно.

[650] Советская операция 1945 года в Маньчжурии описана в двухтомной военно-исторической работе Дэвида Гланца: Glantz D. M. Soviet Operational and Tactical Combat in Manchuria, 1945. London: Frank Cass, 2003; Glantz D. M. The Soviet Strategic Offensive in Manchuria, 1945. London: Frank Cass, 2003. Китайская общепринятая интерпретация советской кампании и поражения японской Квантунской армии с акцентом на ситуацию в Хулун-Буире см.: Haila’er fengyun lu (1932–1945 nian). Vol. 2. P. 259–297, в разных местах.

[651] Японского агрессора ждет бесславный конец // Отпор. 1945. 12 авг. С. 1; Оперативная сводка за 10 августа // Отпор. 1945. 12 авг. С. 1; На прифронтовой станции // Отпор. 1945. 3 сент. С. 2; Сюда пришли русские… // Отпор. 1945. 3 сент. С. 2. В 1951 году только два японца были зарегистрированы переписью в г. Маньчжурии: Manzhouli shi zhi. P. 219, таблица. О советском «освобождении» Хайлара см.: Ren G. 1945 nian Su, Ri zai Haila’er shi de jizhan // Haila’er wenshi ziliao / Ed. Zhongguorenmin zhengzhi xieshang huiyi Haila’er shi weiyuanhui wenshi ziliao weiyuanhui. Hailar: Haila’er shi chubanshe, 1995. Vol. 5. P. 54–61.