За степным фронтиром. История российско-китайской границы: читать начало книги онлайн

Агрессивные действия советских пограничников, полных решимости держать людей подальше от пограничной территории, для населения приграничного поселения означали серьезные изменения. Противоположная сторона границы, с расположенным там Железнодорожным разъездом 86 всего в нескольких в минутах езды на поезде, постепенно стала исчезать из повседневной жизни населения пограничья. Это было только начало длительного процесса отчуждения людей друг от друга. «В советской пограничной полосе нет ни деревень, ни хуторов и никого кроме советских пограничников увидеть нельзя, – продолжал корреспондент «Зари». – Голые сопки и пустые поля. Трудно заметить в этом районе даже какую-либо птицу. Появляется жуткое чувство, если долго смотреть на этот пустынный мертвый советский район»[467]. Молчание птиц ознаменовало новую эру.

Обычные контакты людей через советско-маньчжурскую границу практически полностью сошли на нет из-за враждебности режимов обеих сторон в конце 1920-х годов и не существовали на всем протяжении 1930-х годов. Политические разногласия, военные столкновения, национализм, идеологические трения, культурные различия и этническое соперничество подпитывали это отчуждение. Межличностные контакты и международная торговля были все более затруднительными и во многих случаях запрещались. Продолжительное напряжение оставило аргунское пограничье экономически слаборазвитым и малонаселенным. Граница постепенно превратилась в социальный факт. Старые социальные сети с урезанием межграничных контактов постепенно приняли очертания границы, а новые – просто полностью им соответствовали. Таким образом, в этой главе будет показано, как граница вновь возникла в Советском Союзе в конце 1920-х годов, наполнившись новым идеологическим весом и новой легитимностью священности и неприкосновенности.

Новый участник вступил в игру после оккупации Маньчжурии Японией в 1931 году. Строго говоря, четырнадцать последующих лет японской власти могут быть определены как перерыв в развитии пограничья, так как в политическом отношении Советский Союз не сталкивался на своей границе с Китаем. Эти полтора десятка лет тем не менее могут быть так же определены как расширение и, возможно даже, ускорение процесса формирования границы и изменения пограничья, потому что многие изменения, привнесенные японцами, сохранились и после их поражения в 1945 году.

История японского марионеточного государства Маньчжоу-го (1932–1945) не повторила, как может показаться, знакомый сценарий имперской экспансии России или Запада, она стала тем, что Прасенджит Дуара назвал «новым империализмом»[468]. Советский Союз в период высокого сталинизма, который совпал с годами существования Маньчжоу-го, и сам был государством в осаде, так как претерпевал в это время огромные изменения, которые отразились и на пограничье. После трагического окончания коллективизации Сталин усилил свою власть террора и насилия, составляя планы этнических чисток и других устрашающих действий на советском пограничье[469].

Общей у советского и японско-маньчжурского правительств была крупномасштабность их правления. Две набравшие силу имперские метрополии столкнулись на Аргуни. Оба режима теперь могли значительно увеличить свою власть на периферии и найти новые способы навязывания своей воли пограничью. Понимание причин произошедших в регионе быстрых и радикальных изменений возможно через выделение внутренних и внешних факторов им способствовавших. С одной стороны, основным внутренним фактором трансформации являлось усиление политического контроля, навязанного обоими режимами населению как в пограничье, так и за его пределами. Установление пограничных зон, пропагандистская война и этнические, а также политические чистки стали важнейшими инструментами изменения характера региона. Основной внешний фактор, превративший открытый когда-то фронтир в жестко контролируемую пограничную зону, заключался в угрозе войны между Японией и Советским Союзом, что привело к усилению военного присутствия, военным столкновениям и активной шпионской деятельности.

Понимание военного аспекта является необходимым для осмысления истории именно этой пограничной территории в 1930-х годах. Военная история, в чисто материальном значении, является субдисциплиной, которая до недавнего времени не соприкасалась с общественной или культурной историей. Однако, хотя танки и солдаты, кажется, вышли из академической моды, они должны быть включены в исследование физического ландшафта. Именно бронированный транспорт в первую очередь участвовал в разрушении неформальных межграничных сетей, а не любые новые правила или пропагандистские призывы. Поэтому в этой главе фокус внимания сместится с жизни пограничного населения к политике, навязанной метрополиями.

СОВЕТСКО-КИТАЙСКИЙ КОНФЛИКТ: ВОЙНА НА ГРАНИЦЕ

Напряжение по вопросу контроля над КВЖД между Советским Союзом и милитаристским режимом Чжан Цзолиня в Северном Китае (а также националистским правительством в Нанкине) к концу 1920-х годов возросло. Спор о принадлежности железной дороги стал результатом сложного смешения политических, социальных и экономических противоречий. 27 мая 1929 года маньчжурские власти разгромили Генеральное консульство СССР в Харбине и арестовали восьмерых советских граждан, включая главного управляющего КВЖД Александра Ивановича Емшанова. После того как Китай захватил полное управление железной дорогой, 13 июля Москва выдвинула китайскому националистическому правительству ультиматум, требуя возврата железной дороги под контроль Советского Союза в течение трех дней. Обе стороны придвинули войска к границе. Только через несколько недель Советский Союз сформировал Особую Дальневосточную армию[470], собравшую в регионе примерно сто тысяч человек, противопоставив ее примерно шестидесяти тысячам китайских солдат. Последовал бой, в ходе которого Особая Дальневосточная армия под командованием Василия Константиновича Блюхера разбила китайские войска. Ратификация Хабаровского протокола в декабре 1929 года разрешила конфликт о принадлежности КВЖД и восстановила прежнее положение дел[471].

Атмосфера в Харбине и приграничных городах на протяжении этих маневров летом и осенью 1929 года оставалась напряженной. Китайские местные власти на ст. Маньчжурия донимали советских дипломатов, а китайские солдаты запугивали местных советских граждан. Когда в середине июля закончился срок советского ультиматума о возвращении железной дороги, советские предприятия и институты начали закрывать свои подразделения в г. Маньчжурия. Более трех тысяч советских граждан к 22 июля покинули Северо-Восточный Китай через ст. Маньчжурия, за ними последовали работники Забайкальской железной дороги, которые оставили приграничный город в конце месяца. Местные китайские власти подготовили список эмигрантов для заполнения освободившихся постов на железной дороге. Они получили указание поместить всех оставшихся советских граждан под домашний арест и при первой же возможности их депортировать[472].

Ил. 15. Здание пассажирского вокзала на ст. Маньчжурия в начале ХX века с русско-китайскими указателями и пассажирами со всего мира (коллекция автора)

Маньчжурия как стратегическая железнодорожная станция стала центром кампании Красной армии против войск северо-восточного правительства «молодого маршала» Чжана Сюэляна. Собственно наступление Красной армии началось 16 августа 1929 года. Несколько тысяч солдат атаковали укрепленные китайские позиции в окрестностях шахт Чжалайнора на юго-востоке от города. Ст. Маньчжурия была обстреляна артиллерией, пехотой и бронепоездами в ходе второго удара советских войск. В октябре артиллерия повторно несколько раз обстреляла город, а самолеты нанесли бомбовые удары[473].

Товарищ Блюхер объяснил, почему советские войска не сразу оккупировали пограничный регион, а позволили конфликту затянуться на пять месяцев: «Не было войны, но не было и мира, а был „конфликт“ ‹…› если бы за границей узнавали о наших подготовках к операциям, то вой империалистических держав и их вмешательство помешали бы нам во многом, а может быть и сорвали Маньчжурскую операцию… Ни одна из проведенных нами операции не давала гарантии, что в последний момент она, по соображениями наших международных отношений – не будет отменена»[474]. 17 ноября 1929 года последовала новая волна атак. Через два дня генерал китайского гарнизона на ст. Маньчжурия, понеся значительные потери, объявил о готовности безоговорочно сдаться. Советские войска без промедления оккупировали пограничный город.

На станции они обнаружили, что китайцы разграбили все магазины и многие частные квартиры, а некоторые солдаты пытались выдать себя за гражданских. Сразу после оккупации советское военное руководство обезоружило порядка восьми тысяч китайских солдат и установило комендантский час. Затем советские власти провели в пограничном городе политические чистки. Представители советского ОГПУ, сверяясь со списком имен, арестовали многих русских и китайских жителей, хотя большая их часть вскоре была освобождена[475]. Однако примерно двести пятьдесят более или менее состоятельных русских эмигрантов и бывших офицеров белой армии были допрошены и изолированы. Вместе с китайскими военнопленными они были депортированы в лагеря на территории Советского Союза и подверглись интенсивной политической проработке[476]. Затем советские войска захватили Хайлар и погнали отступающие китайские войска на восток. Китайские солдаты в полной неразберихе достигли наконец Цицикара. Спустя всего лишь 48 часов с начала советской атаки Чжань Сюэлян объявил о готовности к переговорам[477].

Эти военные действия с точки зрения экономических и материальных последствий оказались особенно разрушительны для западной конечной станции КВЖД. Уже к 20 августа 1929 года «Нью-Йорк таймс» описала ст. Маньчжурию как «мертвый город»: «Улицы безлюдны, большинство домов пустые и стоят с заколоченными окнами и дверьми; к столбам вдоль основных улиц не привязаны лошади или фермерские упряжки; прекрасные транспортировочные загоны, построенные для маньчжурских и монгольских лошадей и скота, опустели. Даже сортировочные станции практически пусты, потому что русско-китайские отношения были прерваны три недели назад и транссибирские поезда больше не ходят по этому пути»[478]. Вскоре после первых атак жители Маньчжурии заполнили поезда, отправляющиеся в Харбин. Многие владельцы магазинов и торговцы закрыли свои предприятия и уехали из пограничного города. Служащие Китайской морской таможни также сбежали. Обеспечение города достигло катастрофически низких показателей. Население г. Маньчжурия, согласно свидетельствам, снизилось с 12 954 в 1929 году до 3000 жителей летом 1931 года[479].

Конфликт на международной границе усилил неприязнь между гражданским населением. Антикитайские настроения не были чем-то новым для жителей Забайкалья: Москва давно пыталась манипулировать их политическими взглядами и эмоциями. Уже в середине 1920-х годов большевики подпитывали синофобию среди советских жителей пограничья. После того как Чжань Сюэлян приказал своей армии арестовать главного управляющего КВЖД в январе 1926 года, в советских приаргунских деревнях была прочитана серия антикитайских лекций. Однако только примерно 10 % уставшего от войны населения, по официальной информации, было настроено по отношению к Китаю враждебно[480].

Свирепые атаки 1929 года, которые радикально изменили жизнь людей, несомненно, обострили разделение между «своими» и «чужими», между «советскими» и «китайцами». Для людей, направивших друг на друга оружие, контрабанда больше уже не могла быть обычным делом. Советско-китайский конфликт в определенном смысле опять объединил доселе разрозненное советское пограничное общество. Сообщалось, что все три класса крестьянства – кулаки, середняки и бедняки – в начале коллективизации в 1929 году поддерживали советскую позицию против Китая[481]. И что бедные крестьяне помогали защищать границу, организуя самооборону. Некоторые даже участвовали в сражениях. Иногда пограничники также поддерживали население. Когда на Аргуни между 1927 и 1929 годами случились наводнения, пограничники спасали людей и их имущество[482]. Даже хори-буряты сомона «Новая Заря» и другие кочевники, обычно равнодушные к межимперскому соперничеству, твердо придерживались советской позиции в конфликте за КВЖД[483].

Кроме того, изменилось самосознание Красной армии. В 1929 году в первый раз она показала себя, защищая границы и свое гражданское население. «Мы заставили китайских генералов разговаривать с нами, показав им свою силу», – таково было общее мнение об операции под Маньчжурией среди служащих пограничных войск и солдат Красной армии. Это стало полной победой для советских военных и, таким образом, повысило их уверенность в силе и возможностях Красной армии[484].

«ТРАГЕДИЯ ТРЕХРЕЧЬЯ»: СОВЕТСКИЕ КАРАТЕЛЬНЫЕ ЭКСПЕДИЦИИ В КИТАЙСКОЕ ПОГРАНИЧЬЕ

Маньчжурия оказалась в центре этого военного конфликта, однако события в Трехречье – сельском регионе на китайском берегу в верховьях Аргуни – покажут ситуацию с другой стороны. Широко разбросанные отряды белых до конца 1920-х годов изредка нападали на советских пограничников, воровали лошадей на советской территории, а также подстрекали крестьян против большевиков[485]. Вооруженный конфликт за железную дорогу, таким образом, предоставил Москве повод окончательно искоренить эти отряды и осуществить политику геноцида в отношении казаков, которые переселились в этот регион[486]. Сильнейшее наводнение лета 1929 года затопило множество деревень в Трехречье и на аргунских берегах. Вода унесла несколько жизней и оставила многих фермеров без крова, однако она оказалась благословением. Вода обрезала связь между Хайларом и советской границей и предотвратила советскую атаку[487]. Только когда в начале августа небольшие отряды Красной армии без предупреждения начали обстрел и вошли в пограничные деревни на китайском берегу Аргуни, жители Трехречья узнали о конфликте за КВЖД[488].

Карательные экспедиции в речные деревни продолжились до осени. 28 сентября 1929 года примерно 150 солдат Красной армии пересекли Аргунь и оцепили деревню Дамысово. Согласно показаниям свидетелей, советские войска обходили каждый дом, бросали гранаты туда, где, как они считали, спрятались люди. Вскоре полыхала вся деревня. Устояли только четыре дома, из ста пятидесяти жителей двадцать три человека были убиты. Девять китайских пограничников, оказавшихся неподалеку, попытались помочь жителям деревни, но вскоре и сами пали жертвами превосходящих сил: пятеро были убиты, остальные смогли убежать. Советские солдаты действовали в отношении гражданского населения крайне жестоко. Свидетель случившегося Ефим Яковлевич Волоткин сообщал: «Красные били не только мужчин, но и женщин и детей. Последних загоняли в воду и, если они хотели вернуться обратно, били палками, кольями или стреляли, а детей годовых и меньше броском бросали в воду за ручонки и ножки». Списки погибших Аргунска и других поселений, подвергшихся нападениям, демонстрируют похожую жуткую картину. Характер пулевых ранений жертв позволяет считать причиной смерти расстрел[489]. Протоиерей Маньчжурского отделения Православной епархии Пекина Владимир Иванович Извольский, проводя осмотр тела священника Модеста Горбунова и восьмерых русских из Верх-Кулей, убитых советскими гражданами, был шокирован[490].

Фактически русские жители Трехречья были беззащитны перед лицом советской агрессии. Небольшое китайское войско, значительная часть которого располагалась в гарнизоне Лабудалинь к югу от дельты Трехречья, было занято охраной границы и примыкающих к ней деревень. Представители русской эмиграции в августе 1929 года попытались убедить китайские власти в необходимости создать структуру самообороны не только для Трехречья, но и для городов Маньчжурии и Хайлара. Китайские власти изначально позволили создание военизированных формирований с оговоркой, что оружие может быть роздано только в случае войны. Предложение, однако, в конечном итоге не было реализовано. Русские эмигранты не смогли развеять сомнения китайцев в своей лояльности[491]. Фермеры-эмигранты без разрешения китайских властей создали небольшой отряд самообороны[492].

Когда вода отступила, советские войска прошли дальше вглубь от реки. Тыныха – деревня, расположенная в отдалении от пограничной реки, возможно, стала местом наиболее жестокого карательного рейда. Если верить показаниям свидетелей, опубликованным в харбинской эмигрантской прессе, события, произошедшие здесь, были особенно шокирующими. 30 сентября советский отряд, состоявший примерно из двухсот солдат, пересек Аргунь. Вечером несколько солдат отправились в деревню Ценкир-Булак, где, переодевшись в гражданскую одежду, выдали себя за беженцев и расспросили о деревнях, в которых недавно поселились выходцы из Советского Союза. Один из местных жителей согласился проводить их в Тыныху. Когда они добрались до деревни ранним утром 1 октября, не спали только фермеры, доившие коров. Советские солдаты убили своего проводника и вошли в деревню, сжигая все дома и сено, которое было заготовлено на зиму. Все население было согнано на близлежащий холм, где советские солдаты отделили мужчин и мальчиков старше 12 лет. «На расстоянии пяти-шести шагов поставили пулемет. Все 76 человек упали в одну кучу. Красный палач вместе с несколькими чинами своего отряда, не доверяя пулемету, стали переворачивать тела, колоть их штыками и приканчивать из револьверов». Отступая, советские солдаты напали на Ценкир-Булак и еще одну деревню, убив еще двадцать семь человек[493]. Через два дня после выхода на советский берег советский отряд вновь появился в двух деревнях на Аргуни и, предположительно, убил более ста двадцати человек[494]. Харбинская русская эмигрантская газета написала, что общее число убитых составило тысячу человек, хотя эта цифра кажется значительно преувеличенной[495].

Харбинский митрополит Мефодий объявил 13 октября днем траура[496]. Церковные службы в память о погибших продолжались в Харбине несколько дней. 15 октября эмигранты попытались собраться напротив немецкого консульства в Харбине, но вскоре были разогнаны полицией[497]. Советская пресса отмалчивалась о событиях, однако резня в Тыныхе вызвала возмущение и осуждение среди русских эмигрантов, китайцев и международного сообщества на северо-востоке Китая[498]. Посредством международной сети русских эмигрантских сообществ «трагедия казаков Трехречья» привлекла также международное внимание. В Шанхае, например, «Общество взаимопомощи русских женщин» совместно с местными казацкими организациями провело благотворительный концерт в помощь жертвам. Шанхайское русское сообщество также отправило американскому президенту Герберту Гуверу телеграмму, сообщая ему о том, что «творится бесчеловечная, массовая резня невинных людей», и призывая президента заставить «красных палачей прекратить этот кровавый кошмар»[499]. Таковы были международные отголоски забытой вскоре трагедии.

Кратковременное китайское управление русскими эмигрантами не означало для казаков на реках Гэньхэ, Хаул и Дэрбул возвращения к прежней жизни. Урегулирование советско-китайского конфликта после подписания Хабаровского протокола 22 декабря 1929 года не только вернуло КВЖД в прежнее положение, но также привело к разоружению русских эмигрантских сил китайскими властями, изгнанию агитаторов за самооборону, а также к подавлению эмигрантских организаций. Военное правительство в Мукдене делало вид, что проводит жесткую политику в отношении белых в Харбине, Трехречье и других русских поселениях Маньчжурии. Среди девяти эмигрантских лидеров, выдачи которых требовал Советский Союз, был Иван Александрович Пешков – известный руководитель небольшого белого партизанского отряда в Хулун-Буире. Вместо того чтобы арестовать его и других значимых деятелей движения, которые, согласно немецкому дипломату, «при желании китайской стороны» могли бы быть пойманы властями, китайцы арестовали незначительных участников, которых они выдали за «партизан». Китайский суд в Хайларе, например, приговорил семерых молодых крестьян из Трехречья, возраст которых был от шестнадцати до двадцати четырех лет, к смертной казни[500]. Отправляя таких людей на казнь, правительство Мукдена пыталось возложить вину за конфликт на беззащитных козлов отпущения.

Местное население на протяжении всего военного конфликта страдало от наводнений, грабежей и эпидемий скота. После того как китайцы взяли управление в Трехречье в свои руки в марте 1930 года, положение русских только ухудшилось. Вооруженные банды продолжали рыскать вокруг и терроризировать население[501]. Местные жители жаловались в письме, написанном в июле 1930 года Американскому комитету помощи населению Трехречья, на насилие, совершаемое китайскими солдатами по отношению «к нам людям белой расы европейцам» в разных селах и деревушках. Помимо нападений, китайские военные власти, как утверждалось, требовали продовольственного снабжения, например муки и других продуктов. Более того, несмотря на строгий запрет, китайские солдаты, по их свидетельствам, участвовали в выращивании опиума на территориях, населенных русскими. Казацкий домашний скот, который топтал эти поля, забивался насмерть на глазах хозяев. Свобода передвижения для русских эмигрантов также была ограничена. Казакам не только запрещалось покидать Трехречье, но и не разрешалось перемещаться между деревнями[502]. Славяне, которые однажды были на передовой русской колонизации Аргуни, сейчас подверглись нападением со всех сторон.

1929 год оказался переломным для жителей пограничья не только в Приаргунье[503]. В Москве напрасно предполагали, что эти чистки, находясь в тени советско-китайского конфликта 1929 года, пройдут незаметно, не привлекая международного внимания. Массовые расправы в Трехречье навсегда отвратили русских эмигрантов от их бывшей родины. Десятилетиями, если не веками связывавшая жизни торговцев и земледельцев Аргунь теперь превратилась в разделительную линию для женщин и мужчин района Трехречье. Широкое освещение тревожных событий на границе в советской, китайской и международной прессе создало у людей, живущих вдали от нее, ощущение опасности[504].

Публикации в прессе и памятные мероприятия, связанные с советско-китайским конфликтом, оказали существенное влияние на жителей пограничья как Советского Союза, так и Китая. В первую годовщину образования Особой Дальневосточной армии в честь погибших советских солдат 6 августа 1930 года Даурия был переименована в Бойцов ОКДВА. В этом военном гарнизоне были открыты памятник павшим воинам и военное кладбище. Всем пассажирским поездам, включая скорые, было предписано останавливаться на этой станции[505]. Даурия оказалась не единственным переименованным поселением. В связи с важным символическим и стратегическим расположением на границе Железнодорожный разъезд 86 получил название Отпор[506]. Это слово, популяризированное маршем, написанным в честь сражений 1929 года пролетарским поэтом Александром Николаевичем Поморским (Линовским), в начале 1930-х годов оказалось у всех на устах. Припев марша заканчивался словами «Даешь отпор!»[507].

Пограничье переживало драматические изменения еще до оккупации Японией китайского северо-востока. Советско-китайский конфликт 1929 года изменил регион в трех важных сферах. Во-первых, с формированием Особой Дальневосточной армии в августе 1929 года было положено начало милитаризации пограничья. Во-вторых, Москва получила долгожданный предлог для зачистки поселений белых эмигрантов, которые продолжали общаться с жителями пограничья на советском берегу Аргуни. В-третьих, жесткие сражения ускорили распад прежде активных межграничных сетей и разбили еще живую пограничную экономику. Превращение Маньчжурии из оживленного пограничного города в мрачную заводь воплотило в себе изменения. Этот конфликт положил начало трансформации, которая развернется в 1930-х годах.

НОВЫЕ СОСЕДИ: ОККУПАЦИЯ МАНЬЧЖУРИИ ЯПОНИЕЙ

[467] На границе русской земли // Заря. 1931. 6 сент. С. 5.

[468] Эта форма империализма реализуется в первую очередь не через подчинение военной силой и экономическую эксплуатацию, а скорее через создание «суверенных» национальных государств, сходных по структуре, культуре и идеологии с метрополией: Duara P. Nationalism, Imperialism, Federalism, and the Case of Manchukuo: A Response to Anthony Pagden // Common Knowledge. 2006. Vol. 12. № 1. P. 48–49. История этого созданного Японией образования хорошо исследована, в особенности с позиций имперской политики и экономики, химерной и действительной структуры колониального управления, китайского национализма, сопротивления и коллаборации, а также создания паназиатизма и имперского национализма. См. особенно: Duara P. Sovereignty and Authenticity: Manchukuo and the East Asian Modern. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2003; Mitter R. The Manchurian Myth: Nationalism, Resistance, and Collaboration in Modern China. Berkeley: University of California Press, 2000; Yamamuro Sh. Manchuria Under Japanese Dominion. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006; Young L. Japan’s Total Empire: Manchuria and the Culture of Wartime Imperialism. Berkeley: University of California Press, 1998. Единственная работа китайских исследователей, посвященная этому вопросу, не обладает точностью в отсылке к первоисточникам, а также подкреплена патриотическим подтекстом о преступлениях японцев против гражданского населения и сопротивлении против иностранного правления в Хулун-Буире в период Маньчжоу-го. См.: Haila’er fengyun lu (1932–1945 nian). P. 185–199, 236–258 особенно.

[469] Российские и западные историки создали огромный объем исторических исследований сталинизма и Большого террора, который выходит за рамки этой работы. Отметим некоторые значимые труды по этому вопросу: Baberowski J. Der Feind ist überall [пер.: Баберовски Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. М.: РОССПЭН, 2010]; Baberowski J. Der rote Terror: Die Geschichte des Stalinismus. Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2003. P. 135–208 особенно [пер.: Баберовски Й. Красный террор: история сталинизма. М.: РОССПЭН, 2007]; Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 311–461 passim [пер.: Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011]; Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford: Oxford University Press, 1999 [пер.: Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм: социальная история советской России в 30-е годы: город. М.: РОССПЭН, 2008].

[470] Особая Дальневосточная армия (ОДВА) позже была переименована в Особую Краснознаменную Дальневосточную армию (ОКДВА).

[471] Patrikeeff F. Russian Politics in Exile: The Northeast Asian Balance of Power, 1924–1931. Basingstoke: Palgrave, 2002. P. 80–103; см. также: Аблова Н. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае. С. 198–221; Tang P. S. H. Russian and Soviet Policy in Manchuria and Outer Mongolia. P. 218–259; Urbansky S. Kolonialer Wettstreit. P. 136–143. О роли конфликта в обретении Сталиным главенства в Кремле см.: Elleman B. A. Moscow and the Emergence of Communist Power in China, 1925–1930: The Nanchang Uprising and the Birth of the Red Army. London: Routledge, 2010. P. 192–205. Вообще о военной деятельности см.: Walker M. The 1929 Sino-Soviet War: The War Nobody Knew. Lawrence: University Press of Kansas, 2017. P. 144–253, passim; Erickson J. The Soviet High Command: A Military-Political History 1918–1941. London: Macmillan, 1962. P. 240–246.

[472] ГАХК. Ф. Р-2. Оп. 1. Д. 165. Л. 60–61, 64–65, 73, 167, 345; Haila’er. Quanzong 1. Mulu 1. Juan 30. P. 27.

[473] Su E rao bian qingbao hui zhi // Guo Wen Zhoubao. 1929. 10 Nov. P. 1–7 passim; 1929. 24 Nov. P. 1–6 passim. См. также: Советская операция на западе // Заря. 1929. 27 сент. С. 5; Военная обстановка в Маньчжурии // Рупор. 1929. 29 сент. С. 1; Жесткая бомбардировка Маньчжурии // Рупор. 1929. 3 окт. С. 3; Красные угрожают Маньчжурии новой бомбардировкой // Заря. 1929. 5 окт. С. 5.

[474] РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 4. Л. 1–23, цитаты на л. 13–14.

[475] В 1934 году ГПУ вошло в состав нового Народного комиссариата внутренних дел (НКВД).

[476] ГАЧО. Ф. П-75. Оп. 1. Д. 853. Л. 18, 34, 50–51; ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 167. Л. 5–6; NARA. RG 59. Records relating to the activities in Manchuria and the Japanese military potential, 1930–1933. Box 2. P. 32–34; PAAA. R 85585. Без пагинации; Что было в Маньчжурии // Заря. 1929. 18 дек. С. 5.

[477] ГАЧО. Ф. П-75. Оп. 1. Д. 853. Л. 37; Patrikeeff F. Russian Politics in Exile. P. 83–85; Walker M. The 1929 Sino-Soviet War. P. 241–253.

[478] War Paralyzes North Manchuria // New York Times. 1929. 15 Sept. P. 6. См. также: Город Маньчжурия // Gun-Bao. 1929. 1 окт. С. 2.

[479] Кормазов В. А. Движение населения в районе Западной линии КВЖД. C. 53 (данные за 1929 год); Закат города Маньчжурии // Рупор. 1931. 20 авг. С. 3 (данные за 1931 год). См. также: Красные угрожают Маньчжурии новой бомбардировкой // Заря. 1929. 5 окт. С. 5; Закат города Маньчжурии // Рупор. 1931. 20 авг. С. 3.

[480] ГАЧО. Ф. П-81. Оп. 1. Д. 1422. Л. 2–16.

[481] ГАЧО. Ф. П-75. Оп. 1. Д. 853. Л. 6–8.

[482] ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 242. Л. 29–40.

[483] ГАЧО. Ф. Р-1077. Оп. 1. Д. 142. Л. 113.

[484] ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 242. Л. 19–26, цитата на л. 19.

[485] Например: ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 115. Л. 29–30; NARA. RG 59. Records relating to the activities in Manchuria and the Japanese military potential, 1930–1933. Box 2. P. 24–25.

[486] Китайские граждане также погибли в ходе советских карательных экспедиций в приграничье. См., например, об атаках на китайские деревни вверх по течению Аргуни с большим количеством жертв: E’erguna /1/1/7–23/ –25 passim.

[487] Нападение красных всадников на Трехречье // Заря. 1929. 28 сент. С. 5.

[488] ГАХК. Ф. Р-1128. Оп. 1. Д. 29. Л. 135 – 135 об.

[489] ГАХК. Ф. Р-1128. Оп. 1. Д. 29. Л. 136 – 138 об., цитата на л. 137.

[490] Там же. Д. 71. Л. 98–99.

[491] Китайская армия подозревала, что некоторые коммунисты среди русских Трехречья, будучи вооруженными предателями, создадут угрозу для безопасности границы: ГАХК. Ф. Р-1128. Оп. 1. Д. 29. Л. 172 – 173 об.

[492] У братской могилы в Трехречье // Заря. 1929. 22 окт. С. 5.

[493] Зверская расправа красных с мирным поселком в Трехречье // Заря. 1929. 8 окт. С. 5. Факты, приведенные в этой статье, совпадают с более поздней заметкой в этой же газете, подготовленной корреспондентом Борисом Шиловым, который посетил Тыныху и поговорил с единственным выжившим мужчиной Иваном Волгиным: У братской могилы в Трехречье // Заря. 1929. 22 окт. С. 5; Трехречье после налета красных // Заря. 1929. 24 окт. С. 5; Кого убивали в Трехречье? // Рупор. 1929. 9 окт. С. 2. Немецкие и американские дипломаты подтвердили число смертей, ссылаясь на другие «достоверные» источники: NARA. RG 59. Records relating to the activities in Manchuria and the Japanese military potential, 1930–1933. Box 2. P. 21; PAAA. R 85583. Без пагинации. См. также данные из: Сибиряков Н. С. Конец Забайкальского казачьего войска. С. 216–219.

[494] Сто двадцать новых жертв красного налета на Трехречье // Заря. 1929. 15 окт. С. 5.

[495] Кровавые кошмары Трехречья // Заря. 1929. 18 окт. С. 5. Надежда Евгеньевна Аблова, ссылаясь на «эмигрантскую прессу», предполагает гораздо меньшее число жертв – примерно 150 человек: Аблова Н. Деятельность белоэмигрантских организаций в Китае во время обострения советско-китайских отношений (1929–1931 гг.) // Проблемы Дальнего Востока. 2005. № 4. С. 147. Современные эмигрантские ресурсы подтверждают эту цифру. См., например: Серебренников И. И. Великий отход. С. 251.

[496] День траура по убитым в Трехречье // Заря. 1929. 13 окт. С. 7.

[497] PAAA. R 85583. Без пагинации.

[498] 10 октября китайский генерал выразил соболезнования российскому сообществу через «Зарю». Журналист «Зари» рассказал консулам и иностранным корреспондентам об инциденте. См.: Ген. Чжан Цзин-куй о красной расправе в Трехречье // Заря. 1929. 11 окт. С. 5. См. также: Bai’E fan hongdang xuanyan neirong // Binjiang Shibao. 1929. 17 Oct. P. 3.

[499] ГАРФ. Ф. Р-5963. Оп. 1. Д. 39. Л. 25–26, 55, цитаты на л. 55.

[500] PAAA. R 85588. Без пагинации; см. также: 7 смертных приговоров в Хайларе // Рупор. 1930. 16 нояб. С. 6.

[501] Положение на западной линии // Заря. 1930. 1 авг. С. 5.

[502] ГАХК. Ф. Р-1128. Оп. 1. Д. 71. Л. 121–122, цитата на л. 122.

[503] Советские пограничники проводили карательные экспедиции также и на других участках китайско-советской границы, например против казахских эмигрантов в Синьцзяне. См.: Kindler R. Stalins Nomaden. P. 209–215.

[504] Нарастающий советско-китайский конфликт конца 1920-х годов привлек внимание не только китайских исследователей (например: Chen D. Zhong E guanxi shulüe. Shanghai: Shangwu yinshuguan, 1929. P. 35–43 особенно). Впервые вопросы границы и имперской политики северного соседа китайского северо-востока широко обсуждались и более широкой китайской аудиторией. См., например, книгу Холлингтона Тонга о советско-китайском столкновении из-за КВЖД: Dong X. Dong lu Zhong E juelie zhi zhenxiang. Shanghai: Zhenmeishan shudian, 1929. Китайская пресса также активно освещала конфликт. «Дунфан цзачжи», популярный журнал, который был флагманом периодических изданий шанхайского издательства Commercial Press, опубликовал несколько подробных историй. Например: Dongbei bianfang zhi weiji // Dongfang Zazhi. 1929. Vol. 26. № 4. P. 1–2; Yu G. Sulian daju qinlüe bianjing // Dongfang Zazhi. 1929. Vol. 26. № 16. P. 1–3.

[505] ГАРФ. Ф. Р-3316. Оп. 23. Д. 1125. Л. 1–3.

[506] ГАРФ. Ф. А-385. Оп. 17. Д. 2399. Л. 9.

[507] Как Забайкальск начинался // Забайкальская магистраль. 1995. 31 марта. С. 7.