За степным фронтиром. История российско-китайской границы: читать начало книги онлайн

Декрет, изданный Центральным исполнительным комитетом Советского Союза 7 сентября 1923 года, определил особую непрерывную административную территорию вдоль всей советской границы – пограничные районы. Внутри этих территорий были созданы различные полосы шириной в 4 метра, 500 метров, 7,5 километра и 22 километра. Все они оказались под контролем советских пограничных войск – подразделения секретной полиции ГПУ, наделенных обширными полномочиями уже осенью 1922 года. Зоны теперь контролировались не местной администрацией пограничного региона, а из Москвы. Согласно новым правилам, доступ в самую глубокую пограничную полосу был возможен только по специальным пропускам. Пограничные районы скоро были существенно расширены. К 1929 году они включали не только все районы, непосредственно расположенные у международной границы, но также все прилегающие районы. Эти основные приграничные зоны, или фронтовые районы, и вторичные пограничные зоны, или тыловые районы, значительно расширили особо контролируемую территорию[549].

Ил. 17. Фрагмент схемы карты Борзинского района у границ с Монголией и Маньчжоу-го, май 1936 года. Тонкой пунктирной линией отмечена запретная пограничная зона шириной около семи с половиной километров, которая вскоре была расширена на десятки километров (Государственный архив Читинской области, Чита (ГАЧО). Ф. Р-1077. Оп. 1. Д. 273)

Наибольшее беспокойство Москвы на протяжении 1920-х годов вызывали западные пограничные территории. Смещение власти в Восточной Азии развернуло этот тренд, и в начале 1930-х годов некоторые новые правила впервые были введены на востоке. В 1932 году был создан другой пограничный режим – запретная пограничная зона, спустя два года Политбюро ввело этот тип режима в западных пограничных регионах. Меры безопасности в этих запретных пограничных зонах были даже жестче, чем в районах[550]. Изначально зоны ограниченного доступа были шириной только 7,5 километра, но в соответствии со стратегической позицией, топографическими характеристиками и другими факторами в некоторых местах они простирались на десятки километров. Москва расширила закрытую зону в Читинской области в 1938 году, стремясь охватить коридор Транссибирской железной дороги и огромные территории южнее нее[551]. Сама граница, таким образом, разрослась дальше вглубь страны, то есть значительные территории государства оказались теперь в условиях строгого контроля.

Ограничения передвижения и миграции людей относились не только к советским пограничным территориям. В декабре 1932 года для контроля перемещений людей, в особенности в городах, советское правительство ввело внутренние паспорта[552]. Однако правила, относящиеся к пограничным зонам, отличались строгостью. Доступ в них был запрещен даже советским гражданам, не имевшим постоянной регистрации или специального разрешения на въезд в закрытые защищенные зоны. По приезде все въезжавшие должны были зарегистрироваться в местных органах власти. Ограничения распространялись не только на людей – весь транспорт должен был быть каталогизирован. Пограничники обладали неограниченными правами осуществления обысков и конфискаций в любое время. В середине 1930-х годов Москва ужесточила наказание за нарушение режима запретных пограничных зон и незаконный переход границы[553].

Строгие правила внутри запретных зон демонстрируют намерения советского государства контролировать жителей пограничья и ограничить доступ других советских граждан, а также иностранцев как в пограничный регион, так и в соседнюю страну. Однако к этому времени в советских пограничных регионах на Аргуни было зарегистрировано только незначительное число иностранцев. В 1931 году, например, лишь 117 иностранцев было зафиксировано в Борзинском районе – на двадцать один меньше, чем годом ранее. Ни один иностранец не проживал в Новой Заре, только двое в Даурии и семеро в Абагайтуе[554].

Новыми правилами была затронута даже свобода передвижения дипломатов. Сотрудники консульств и посольств в 1941 году должны были заранее получать разрешения на проезд через «запретные пункты и местности в СССР». К запретным относились пограничные зоны, а также республики, области, города и все районы, граничащие с Маньчжоу-го. Правила ужесточились во время Второй мировой войны. Советский Союз и Маньчжоу-го договорились, что каждая сторона сохраняет право отправлять дипломатических курьеров через границу по установленным путям поездом четыре раза в месяц. Дипломаты Маньчжоу-го были обязаны проезжать в консульства в Чите и Благовещенске только через Отпор, советские представители также должны были проезжать по определенному маршруту, направляясь в консульства в Харбине и Даляне[555].

Маньчжоу-го с 1 февраля 1937 года ввел похожий режим пограничных зон. Повторяя меры, принятые несколькими годами ранее на советской стороне, некоторые районы Маньчжоу-го и других провинций, примыкавших к территории Советского Союза, стали подпадать под такое пограничное зонирование. Формулировки законов Маньчжоу-го почти полностью повторяют советские: все лица старше четырнадцати лет, проживающие внутри пограничной зоны, должны были регистрироваться в полиции и получать специальное свидетельство о проживании. Иностранцы, которые хотели посетить зону, должны были заранее получать разрешение на проезд. Нарушители наказывались лишением свободы или штрафами. Закон давал властям карт-бланш при подчинении пограничной зоны. Государство создало для себя удобный инструмент, позволяющий контролировать проживание, передвижение, а также подавлять любое, даже кажущееся сопротивление на территории Маньчжоу-го[556].

Как было показано ранее, в случае борьбы с контрабандой, правила, написанные в метрополиях, часто было сложно реализовывать на местности. Это же относится и к директивам по контролю над перемещением. Однако со временем произошло увеличение числа пограничников и были внедрены другие меры, позволившие властям преуспеть в следовании этим ограничениям. Установление пограничных зон в конце 1920-х и 1930-х годах в долгосрочной перспективе, возможно, стало наиболее значительным изменением раннесоветского периода. Такая высокая степень присутствия центральной власти в пограничье продолжит влиять на повседневную жизнь людей вплоть до 1980-х годов.

ШПИОНОМАНИЯ: ВОЙНА РАЗВЕДОК И ЧИСТКА НА ГРАНИЦЕ

Летним вечером советский пограничник Михаил Иосифович Сладковский был с женой на даче, находящейся неподалеку от деревянной пограничной арки в Отпоре. Пронзительный крик неожиданно нарушил вечернюю тишину: «Стой, руки вверх!.. в 25–30 шагах от нас стоял с поднятыми руками рыжебородый, лохматый оборванец, а позади него, в 10–15 шагах, пограничник Никитин целился из винтовки с примкнутым штыком в неизвестного». Сладковский был удивлен внешностью задержанного. Человек на первый взгляд выглядел как бродяга, но его ухоженные руки, розовая кожа и умный взгляд разоблачили в нем шпиона[557].

Нарушителями границы до конца 1920-х годов были в основном контрабандисты и мигранты, пересекавшие Аргунь и степную границу с таким размахом, что герметично закрытая граница оставалась политической фантазией. Практически любой местный житель на протяжении 1920-х годов мог перейти границу, а также осуществлять через нее торговые сделки. Ситуация изменилась после советско-китайского конфликта и оккупации Маньчжурии Японией. Контрабанда и побеги теперь сопровождались смертельным риском. Сокращение зон контакта сказалось и на том, кто теперь был вовлечен в межграничную деятельность. Обыски и патрулирование пограничниками к концу 1930-х годов достигли такой жестокости, что только люди, имеющие особые привилегии, например дипломаты или жена советского консула на ст. Маньчжурия, могли проскользнуть через границу и переправить через нее вещи. Такое ослабление контрабанды, неформальных сетей и неконтролируемых контактов через государственную границу произошло благодаря ужесточению пограничного контроля, а также чисткам и наказаниям кочевников и профессиональных контрабандистов. Важнейшим фактором являются также международные военные действия, которые значительно сократили межграничную деятельность. Все это привело к снижению, но не полному прекращению легальных и нелегальных перевозок через границу. Граница на протяжении 1930-х годов еще оставалась проницаемой, а одним из основных ее нарушителей был шпион.

Шпионаж помимо прочего стал способом противодействия закрытию границ. Советские власти знали пограничье лучше, чем японцы, хотя Токио начал вести антисоветскую разведку задолго до образования соседнего Маньчжоу-го[558]. Согласно секретным советским донесениям, японцы приступили к комплексному обследованию пограничья Маньчжоу-го поздним летом 1933 года. Оно включало сбор топографической информации, сведений о наземных маршрутах, водных путях, климате и почвах. Японцы уделяли особое внимание разведке позиций советской армии. Они исследовали географию региона Трехречья, окрестностей г. Маньчжурия и другие территории на расстоянии ста-двухсот километров вглубь страны от границы. Летом и осенью 1933 года японские самолеты совершили аэрофотосъемку границы, охватив три-пять километров советской территории и передние укрепленные зоны[559].

Картирование границы требовало человеческих ресурсов, но разведывательные операции были гораздо более сложным делом. Обе стороны собирали информацию посредством агентуры, которая действовала на территории противника, также осуществлялся анализ радиопередач и публикаций, беспроводное подслушивание и допросы дезертиров и перебежчиков. Противники не ограничивали свои усилия узким представлением о разведке. Их деятельность включала в себя пропагандистские листовки, плакаты, радиопередачи и тому подобное, а также межграничный шпионаж и контршпионаж, саботаж и контрсаботаж[560].

Задачей группы наблюдателей советской территории Маньчжоу-го с начала 1930-х годов и на протяжении всех военных действий на Тихом океане был тщательный круглосуточный мониторинг советского пограничья с целью выявления каких-либо признаков подготовки противника к наступлению[561]. Советский Союз установил подобные наблюдательные позиции вдоль границы на стратегических участках, таких как Отпор, Абагайтуй, и на пограничных заставах далее на север вдоль реки Аргунь. Обычно они находились на расстоянии примерно десяти километров друг от друга. Эти группы детально фиксировали факты любых перемещений вплоть до движения транспорта или даже отдельных военных Маньчжоу-го. Такие отчеты отправлялись в главное управление ежедневно[562]. Важно то, что эти документы позволяют предположить численность военного персонала, денно и нощно осуществлявшего пристальное наблюдение за противником вдоль границы. Сравнив эти данные с дореволюционными, когда насчитывалось менее одного солдата на километр пограничной линии, можно утверждать, что защита и контроль границы действительно изменились.

Шпионаж стал дополнительным компонентом в сборе разведданных. И Япония, и Советский Союз прилагали большие усилия для проникновения на территорию противника. Задолго до оккупации Японией Северо-Востока Китая Советский Союз обладал плотной подпольной агентурной сетью, которая использовала пограничные станции Маньчжурия и Отпор в качестве узлов передачи информации[563]. Секретные службы проникали на пограничную территорию, а шпионы тщательно изучали отдельные стратегические точки на обеих сторонах реки. Уже в сентябре 1932 года власти Маньчжоу-го обнаружили первых советских шпионов на ст. Маньчжурия в поезде, направлявшемся в Харбин[564]. Центральным органом японской шпионской деятельности была Японская военная миссия, отделения которой располагались сначала только в Харбине, Мукдене, Маньчжурии и Суйфэньхэ, а в дальнейшем и в других городах Маньчжоу-го[565].

Вслед за кровопролитными столкновениями на границе, которые будут нами вскоре рассмотрены, в конце 1930-х годов Япония и Советский Союз усилили разведывательную деятельность. В период между январем и сентябрем 1939 года советские секретные службы выявили 108 случаев незаконного пересечения границы в Читинском пограничном районе. Только двое пытались проникнуть в Маньчжоу-го, а оставшиеся 106 человек направлялись в Советский Союз. Треть из них была определена как шпионы. Эта цифра, по сравнению с данными начала 1930-х годов, кажется удивительно низкой. Однако для советской контрразведки это стало поводом для серьезного беспокойства, так как японцев подозревали не только «в усиленной деятельности по созданию плацдарма в Северной Маньчжурии для удара в будущем на Забайкальском направлении, но и в расширении органов разведки, работающих на Забайкалье»[566].

Белые эмигранты Маньчжурии в связи с их идеологическими убеждениями и этническим происхождением, возможно, были для японцев наиболее ценными агентами. Эмигранты знали язык, культуру и пограничную советскую территорию[567]. Потенциальные шпионы обычно рекрутировались японскими военными миссиями в Хайларе, Маньчжурии и Драгоценке, а также в отделениях Бюро по делам российских эмигрантов (БРЭМ) в этих населенных пунктах[568]. После обучения эмигранты отправлялись в Советский Союз. Несмотря на культурное происхождение, те, кому удавалось проникнуть на советскую территорию, часто сталкивались с многочисленными препятствиями: документы, удостоверяющие личность, внешний вид и советский новояз. Предполагалось, что после сбора информации все они вернутся, но сделали это немногие. Некоторые были арестованы или, поддавшись угрозам и подкупу, стали контрагентами. Нередки были случаи, когда разоблаченные агенты задерживались на какое-то время в пограничных зонах и отправляли по возвращении ложные донесения, утверждая, что выполнили миссию успешно[569]. Обе стороны опасались того, что их разведчики окажутся двойными агентами. Советские власти успешно руководили деятельностью контрразведывательных отрядов и фиктивных антисоветских групп, которые сотрудничали с японской разведкой[570].

Не каждый нарушитель границы работал на госорганы. Уже не пастухи, перегоняющие свои стада, и не группы из сотен беженцев, как во времена коллективизации, а отчаявшиеся люди по одному или небольшими группами спасались от политических преследований и невыносимых условий жизни. Многие, опасаясь ареста, бежали во времена Большого террора. Некоторые были известными личностями, например Генрих Самойлович Люшков, комиссар управления НКВД по Дальнему Востоку, ответственный за массовую депортацию корейцев и китайцев с советского Дальнего Востока в середине 1930-х годов. Получив в июне 1938 года вызов явиться в Москву, он сбежал в Японию, потому что «было известно, что московские вызовы обычно всегда оканчиваются арестами и казнями». После того как маньчжурский патруль задержал Люшкова на границе, он был отправлен в Токио, где проработал на японскую разведку и пропаганду до 1945 года, предоставив противнику ценные разведданные о войсках на советском Дальнем Востоке. История этого побега была широко распропагандирована в Японии. Сведения, полученные от Люшкова, выдавались за подтвержденные участником событий свидетельства подготовки Советского Союза к войне. Также он делился мнением о причинах Большого террора[571]. Бежавшие из Советского Союза в середине 1930-х годов прятались в угольных вагонах поездов или переходили по льду замерзшую реку, буряты и русские также были вовлечены в пропагандистскую войну. Они описывали Советский Союз в прессе Маньчжоу-го как ад на земле, населенный угрюмыми, запуганными и голодающими людьми, лишенными гражданских прав[572].

Эти люди, как и Люшков, опасались массовых репрессий как советской элиты, так и истерических кампаний шпиономании, направленных на обычных людей. Внешние факторы также влияли на характер политических репрессий. Сталин пытался укрепить свою власть и стабильность созданного им режима. Глубоко укорененный страх внутренних врагов сплелся с традиционной ксенофобией и хрупкостью политической и экономической системы. Эта опасная комбинация породила образ внутренних врагов, имеющих этническую принадлежность, – «вражеских» народов[573]. Кремль до 1938 года изгнал почти всех китайских рабочих и корейских фермеров из Амурской области и Приморского края, но позволил хори-бурятам остаться в Забайкальском крае. Эти чистки и планы по заселению этих земель новым постоянным населением из других частей Советского Союза глубоко изменили этническую композицию пограничного региона на Амуре и Уссури. Меньше они повлияли на этническую структуру советского населения на Аргуни[574].

Русские и другие славянские народы Советского Союза в годы террора также не получили пощады. Поиск шпионов на окраинах страны был особенно интенсивен. Москва обвинила десятки тысяч людей в шпионской деятельности в пользу Германии и Японии или в связях с антисоветскими шпионскими сетями. Люди, которые имели опыт проживания за границей, выезжали за пределы страны или имели связи с иностранцами, с высокой долей вероятности могли быть обвинены в шпионаже[575]. 1937 и 1938 годы – пик сталинского террора, когда резко возросло количество арестов за шпионаж: с 10 % от всех арестов в 1937 году до 26,8 % – в 1938 году. В эти же два года 18 341 и 34 565 человек соответственно были обвинены в шпионаже в пользу Японии, что составило примерно пятую часть всех арестов за шпионаж за этот период[576].

Суды над шпионами на Дальнем Востоке начались уже в середине 1930-х годов. Японские шпионы начали «обнаруживаться» повсюду, когда в июле 1937 года вступил в силу оперативный приказ НКВД № 00447 и была введена квота на расстрелы. Советские железнодорожники, работавшие в Маньчжурии, не избежали чисток. Шестнадцать из тридцати девяти служащих железной дороги были определены как политически неблагонадежные или подозревались в шпионаже в пользу Японии – одни, потому что читали эмигрантскую прессу, другие, потому что, как утверждалось, принимали активное участие в местных фашистских организациях. Среди них оказался Андрей Саввич Сизинов, советский начальник станции Маньчжурия. Двадцать один человек (русские), нанятый на месте и работавший в основном уборщиками, был исключен из этой классификации. Тринадцать иностранцев (китайцев), нанятых в качестве чернорабочих, в свою очередь, были признаны шпионами в пользу Японии[577].

Хироаки Куромия попытался наделить убитых в 1937 и 1938 годах голосами, перечитав личные дела расстрелянных, скомпилированные НКВД. Эти документы часто оказываются единственным источником информации для историков, но, по сути, они являются вымыслом. Какими бы сфабрикованными ни были протоколы допросов, они все же позволяют нам предположить, как могла бы работать межграничная шпионская сеть[578].

Одним из этих случаев было дело Петра Петровича Пурина. Во время допроса 21 февраля 1938 года Пурин был обвинен в шпионаже в пользу Японии. Батальонный комиссар служил до ареста главой технической части разведывательного отряда штаба Забайкальского военного округа. Жизнь этого латыша, рожденного в 1897 году на западной окраине Российской империи, трагически закончилась на восточной. Единственным «преступлением» Пурина было то, что он оказался под подозрением в политической нелояльности. Написанное следователями его «признание» включает ровно столько деталей, сколько нужно, чтобы пробудить доверие наивного читателя. Однако вопрос о том, действительно ли он сотрудничал с японцами, остается открытым.

В начале 1929 года Пурин, тогда секретарь советского консульства в Хайларе, снимал комнату в доме, в котором проживал и сотрудник японской компании по имени Терада. Терада хорошо говорил по-русски, поэтому эти двое вскоре стали приятелями. Пурин якобы увидел в их отношениях возможность рекрутировать японского гражданина на службу Советскому Союзу. Согласно протоколу, Пурин показал Тераде документы советского консульства о Хулун-Буире и железной дороге для того, чтобы завоевать доверие. Получив эти материалы, Терада заявил, что вернет их, только если Пурин согласится работать на Японию. Пурину пришлось согласиться. После эвакуации консульства в Хайларе в июле 1929 года во время советско-китайского конфликта Пурин был отправлен в Отпор. Назначенный позже в Староцурухайтуй на Аргуни, он, как утверждается, сохранил связь с японцами, хотя уже без участия Терады, а посредством местных контактов. Согласно его делу, Пурин предоставлял японцам информацию о численности Красной армии, местах ее дислоцирования, а также сведения о добыче и промышленности, в частности военной промышленности, развернутой в советском пограничном регионе. Пурин был приговорен к расстрелу без каких-либо существенных доказательств его вины, а приговор был приведен в исполнение[579].

Все названия деревень и городов, в которых жил и работал Пурин, скрупулезно перечислены в протоколе допроса, в чем заключается поразительное сходство его дела со многими другими. Формулировки этих протоколов похожи по структуре и содержанию, в них использованы взаимозаменяемые повествования[580]. Иностранные связи являлись основной причиной арестов и последующих расстрелов. Контрабандисты, беженцы, бывшие дипломаты и обычные железнодорожники сходным образом оказывались шпионами или предателями. Сталинская ксенофобия предполагала, что образцовый гражданин, проживая на приграничной территории, никак не сталкивается с культурой народа по другую сторону границы.

ГДЕ ПОДЧИНЕННЫЕ ПРАВЯТ: ЯПОНЦЫ И МОНГОЛЫ В ХУЛУН-БУИРЕ

Японские стратегии проникновения в соседнее государство напоминали советские, однако их подход к управлению пограничными территориями отличался. Даже по сравнению с поздними попытками Российской империи повлиять на монголов Хулун-Буира и собрать их территории в буферное государство, японская власть, хотя бы внешне, была значительно менее агрессивной. Кочевники Хулун-Буира, тогда еще составлявшие почти половину населения региона[581], были настроены антикитайски и сохранили такую степень автономии, которая позволяла им сопротивляться китайскому вторжению более успешно, чем монголам в других частях Северо-Востока Китая. Борьба монгольского партизана Тохтого в начале ХX века демонстрирует отношение монголов к китайцам. Это презрение к оседлому крестьянству было усилено возмущением китайской сельскохозяйственной колонизацией, которая, поддержанная первоначально императорским двором, только усилилась под властью Китайской республики. Монголы Хулун-Буира не спешили приветствовать японцев как спасителей, которыми в некоторых случаях они считали россиян. Однако обещание японцев защитить их пастбища от дальнейшей китайской колонизации, создание полуавтономии в Маньчжоу-го и почтение к политически влиятельным монгольским князьям и ламам привели к тому, что для некоторых коренных жителей пограничья японцы все же стали освободителями[582].

Новый японский режим присоединил отдельную монгольскую провинцию Синъань к Маньчжоу-го на равных с другими провинциями условиях. Несмотря на китайскую колонизацию и непропорциональную малочисленность, монгольская территория все же была крупнейшим образованием в Маньчжоу-го. Синъань, в отличие от других провинций Маньчжоу-го, на основании мартовского указа 1932 года был поделен на четыре субпровинции: северную (Хулун-Буир) с центром в Хайларе, восточную (долина реки Нэньцзян), южную (аймак Джирим – родные места Тохтого) и западную (аймак Джу-уд). Подобно организации китайского провинциального правительства, в каждый из четырех районов Синъани был назначен монгольский губернатор субпровинции, «поддержанный» японским советником. Все четыре субпровинции были гарнизонными округами, находившимися под руководством гарнизонного офицера и его японского помощника. Таким образом, так же как в других провинциях Маньчжоу-го, японцы обладали полным контролем над Синъанем[583].

Монголы, хоть и формально, но получили в Синъане значительную автономию. Это объясняется тем, что японцы считали их возможными посредниками в деле усиления японских позиций в тех частях Внутренней Монголии, которые контролировались республиканским Китаем. Стремление японцев наделить монголов автономией, таким образом, может быть понято только в сопоставлении с попытками Советского Союза заставить кочевников отказаться от своего образа жизни. Также оно может быть рассмотрено в свете ситуации во Внешней Монголии, где чистка старых элит и формирование правительства по советскому образцу вызвали антисоветские настроения среди монголов Маньчжурии.

[549] Федеральная служба безопасности Российской Федерации. С. 150–155; Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 312–316; ГАЧО. Ф. Р-251. Оп. 2. Д. 11. Л. 16. Исторически обязанности советского пограничного контроля были распределены между разными государственными органами. Общий обзор в: Chandler A. Institutions of Isolation. P. 68–75.

[550] Статья из трех колонок в харбинской газете детально объясняет специфику этих зон: Запретная зона // Gun-Bao. 1932. 19 мая. С. 2. На западных пограничных территориях этот новый режим контроля был сформулирован только в 1934 году. См.: Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 329–330.

[551] ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 3ас. Д. 1. Л. 151–154.

[552] Matthews M. The Passport Society: Controlling Movement in Russia and the USSR. Boulder, CO: Westview, 1993. P. 27–30.

[553] Запретная зона // Gun-Bao. 1932. 19 мая. С. 2; ГАРФ. Ф. Р-3316. Оп. 28. Д. 189. Л. 2 – 2 об.; Оп. 29. Д. 243. Л. 1. См. также: Chandler A. Institutions of Isolation. P. 65–66.

[554] ГАЧО. Ф. Р-1077. Оп. 1. Д. 165. Л. 63.

[555] ГААО. Ф. Р-81. Оп. 1. Д. 161. Л. 44–47 (цитата на л. 44); Д. 188. Л. 15–17.

[556] Закон о приграничной зоне. Харбин: б. и., 1937. С. 1–3. Текст закона на английском языке см.: NARA. RG 165. Military Intelligence Division «Regional File», 1922–1944, Manchuria. Box 2430. Folder 11. Р. 105–106; см. там же: box 2426. Folder 3.

[557] Сладковский М. И. Знакомство с Китаем и китайцами. С. 189–191, цитата на с. 190.

[558] United States Army, Forces in the Far East. Japanese Intelligence Planning Against the USSR. P. 11–15; РГИА. Ф. 323. Оп. 1. Д. 575. Л. 27–29; Шпионы // Забайкальская новь. 1912. 1 авг. С. 3.

[559] Топографические обследования окрестностей ст. Маньчжурия в рамках этих крупномасштабных экспедиций только в ноябре 1933 года задействовали до 120 человек. Обследования продолжились и в последующие годы: РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 511. Л. 132–137, особенно л. 135–136. См. также отчеты, например, в: РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 512. Л. 160; United States Army, Forces in the Far East. Japanese Intelligence Planning Against the USSR. P. 30–31. Советские самолеты также проводили аэросъемку границы: PAAA. Peking II. 2388. P. 71.

[560] О разведывательной деятельности Маньчжоу-го на советских пограничных территориях см.: United States Army, Forces in the Far East. Japanese Intelligence Planning Against the USSR. P. 25–117 passim. На обеих сторонах шпионаж часто сопровождался саботажем. Японцы в основном фокусировались на операциях против Транссибирской железной дороги в случае войны с Советским Союзом. Советский саботаж, как сообщалось, концентрировался в Харбине, а также в стратегических пограничных поселениях и на железнодорожных линиях. Несколько преувеличенно советская подрывная деятельность в г. Маньчжурия описана в русском эмиграционном памфлете: Гроза Б. Поджигатели мировой революции за работой (Заграничная работа ГПУ). Харбин: б. и., 1937. С. 179–196.

[561] United States Army, Forces in the Far East. Japanese Intelligence Planning Against the USSR. P. 41, 68, 82.

[562] Например: РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 486. Л. 47–48.

[563] РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 51. Л. 31–32.

[564] Тайные документы обнаружены на ст. Маньчжурия // Рупор. 1932. 22 сент. С. 5.

[565] IV Отдел штаба Особой Краснознаменной ДВ армии. С. 166–168.

[566] Федеральная служба контрразведки Российской Федерации. С. 104.

[567] Уже к 1933 году утверждалось, что японцы создали белые разведывательные и подрывные группы в г. Маньчжурия, которые осуществляли вылазки с целью сбора данных на территории вокруг защитных сооружений на севере от Борзи. См.: Сладковский М. И. Знакомство с Китаем и китайцами. С. 194–197.

[568] Федеральная служба контрразведки Российской Федерации. С. 102–107.

[569] United States Army, Forces in the Far East. Japanese Intelligence Planning Against the USSR. P. 35–36; Burds J. The Soviet War against «Fifth Columnists»: The Case of Chechnya, 1942–1944 // Journal of Contemporary History. 2007. Vol. 42. № 2. P. 273–274. См. также: Как я задержала шпиона // Правда. 1938. 8 июля. С. 3. Воспоминания двух эмигрантов, направленных японскими военными миссиями через Аргунь для сбора информации о Советском Союзе в: Перминов В. В. Наказание без преступления. Чита: б. и., 2007. С. 54–62.

[570] Соловьев А. Тревожные будни забайкальской контрразведки. М.: Русь, 2002. С. 203–208; Со ст. Яблоня в СССР бежали три красных шпиона // Рупор. 1934. 28 авг. С. 3. В августе 1936 года японские власти арестовали несколько сотен казаков Трехречья, обвинив их в шпионаже в пользу Советского Союза. Как минимум сорок человек из них были казнены: Расстрелы русских белогвардейцев в Маньчжурии // Правда. 1936. 30 авг. С. 1.

[571] Люшков Г. Почему бегут из СССР? Шанхай: ВЕГА, 1939. С. 3–15, цитата на с. 7; Jansen M., Petrov N. Stalin’s Loyal Executioner: People’s Commissar Nikolai Ezhov, 1895–1940. Stanford: Hoover Institution Press, 2002. P. 143–146.

[572] Не узнать теперь забайкальцу своей привольной родины // Рупор. 1935. 6 фев. С. 7. См. также: Красные провокаторы в приграничных районах на Маньчжурской земле // Харбинское время. 1937. 3 янв. С. 4; Свежий рассказ нового беженца из СССР // Харбинское время. 1937. 13 фев. С. 4. См. также: Интервью с Василием Михайловичем Якимовым. 4 авг. 2009, Абагайтуй (Россия).

[573] Уже во время Первой мировой войны царский режим использовал темы русского национализма, но жертвами тогда стали в основном евреи, мусульмане и немцы. См.: Lohr E. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against enemy Aliens during World War I. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

[574] Корейцы были депортированы в другие районы Советского Союза, тогда как китайцы были репатриированы в Китай. См.: Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 319–343 passim; Чернолуцкая Е. Вытеснение китайцев с Дальнего Востока и депортация 1938 г. // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 4. С. 133–145; Polian P. Against Their Will: The History and Geography of Forced Migrations in the USSR. Budapest: Central European University Press, 2004. P. 92–93, 98–102; Shulman E. Stalinism on the Frontier of Empire: Women and State Formation in the Soviet Far East. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 57–63. В конце 1930-х годов была осуществлена чистка всей бурятской элиты коммунистической партии. Многие бурятские семьи были переселены из степей в районе Борзи глубже на территорию Читинской области. План по полному выселению бурят из пограничного региона был предотвращен местным бурятским партийным начальником Намсараем Бадмажаповичем Бадмажабэ. Некоторые были арестованы, но большая часть жителей была затем отнесена к «лояльным», что позволило людям остаться в своих новых колхозах. См.: Интервью с Саяной Баировной Намсараевой. 27 ноября 2016 г. Кембридж (Великобритания).

[575] Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism. P. 199–209; Kuromiya H. The Voices of the Dead: Stalin’s Great Terror in the 1930s. New Haven, CT: Yale University Press, 2007. P. 126–128; Chandler A. Institutions of Isolation. P. 76–77.

[576] Burds J. The Soviet War against «Fifth Columnists». P. 271–273.

[577] ГАЧО. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 137. Л. 112–117.

[578] Хироаки Куромия основывает свое исследование сталинских репрессий на делах жертв, составленных НКВД в Киеве: Kuromiya H. The Voices of the Dead. P. 6–12.

[579] ГАЧО. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 137. Л. 98–109.

[580] Подобное случилось с корейцем на Украине, см.: Kuromiya H. The Voices of the Dead. P. 128–132.

[581] В 1933 году порядка 29 700 человек из общей численности населения Хулун-Буира в 60 900 человек были отнесены к «кочевникам» или «полукочевникам»: Кормазов В. А. Хинганская провинция (Синъань) // Вестник Маньчжурии. 1934. № 1. С. 37–38.

[582] Отношение монголов к японцам описано в: U. S. Department of State, Office of Intelligence Research, Office of Strategic Services, Research and Analysis Branch. Social Conditions, Attitudes, and Propaganda in Manchuria with Suggestions for American Orientation toward the Manchurians. 1942. № 295. P. 20–22; Lattimore O. Studies in Frontier History: Collected Papers 1928–1958. Paris: Mouton, 1962. P. 404–405; NARA. RG 59. Decimal File, 1930–1939. Box 7162. Без пагинации.

[583] Кормазов В. А. Хинганская провинция (Синъань). С. 31–32; данные об экономике, сельском хозяйстве, населении и т. п. оставшихся трех субпровинций (Восточной, Южной и Западной) см.: Там же. С. 51–73, а также исследование немецкого офицера консульства: Heissig W. Der mongolische Kulturwandel in den Hsingan-Provinzen Mandschukos. Vienna: Siebenberg-Verlag, 1944.