За степным фронтиром. История российско-китайской границы: читать начало книги онлайн

Когда начались коллективизация, в ходе которой отдельные пастушьи семьи принудительно закреплялись за колхозами, и раскулачивание, многие буряты приготовились к последнему побегу. В январе 1929 года Тайбог Нимаев со своим скотом располагался примерно в тридцати километрах от международной границы Советского Союза. Кочевники вновь заблаговременно договорились с китайскими властями и русскими эмигрантами. Великий переход начался ночью 10 февраля 1929 года. Лед на Аргуни сотрясался под копытами лошадей, верблюдов, овец и коз, когда триста семей пересекли реку у Абагайтуя со всем имуществом и скотом, состоящим из более чем ста тысяч животных. Только когда на помощь все еще недоукомплектованному патрулю прибыло подкрепление, некоторые пастухи были остановлены на реке. К этому времени обе стороны понесли потери. Многие пастухи, остановленные советскими пограничниками, воспользовались неразберихой и исчезли в ночи на советской стороне. Пограничники арестовали только сорок три бурята и конфисковали их скот, среди арестованных был и Тайбог Нимаев. Семьи были осуждены и должны были уплатить штрафы от 4093 до 12 157 рублей в зависимости от поголовья скота, которое они пытались перегнать. Ни один из «богатых пастухов», как их тогда называли, не мог, однако, заплатить такой штраф, и в 1930 году их стада были «проданы» государству[445]. Масштабы коллективного побега людей и животных в этом случае исключительны, но не уникальны. Особенно во время коллективизации хори-бурят в Агинской степи было предпринято множество других, хотя и менее масштабных, попыток пересечь советскую границу с целью спасения скота и, таким образом, средств существования[446].

Хори-буряты не были единственными местными жителями, которые угоняли свой скот за пределы советского государства. Среди пастухов, пересекавших границу, также встречались русские казаки и иногда китайцы[447]. Константин Андреевич Зябликов (1876 г. р.) из села Кулусутай Борзинского района также переживал за свой скот. В 1918 году бывший казак бежал с белыми в Монголию. Вернувшись в 1919 году в Забайкалье, он был вынужден снова бежать, на этот раз перед наступлением Красной армии в 1920 году. Вернувшись во второй раз в 1921 году, он оставил свой скот во Внешней Монголии, так как думал, что там он будет защищен от конфискации Красной армией. Вскоре, однако, Монголия перестала быть безопасным местом для кочевников и казаков. В начале 1929 года Зябликов нанял монгольского пастуха Цуку Кукунова перевести его скот обратно в Кулусутай на советской территории. Зябликов пытался постепенно тайно продать свой скот. Вскоре, однако, местные власти узнали о его намерениях, забрали его скот и передали его местному колхозу. Отчаявшись, Зябликов выкрал тридцать лошадей и четырнадцать голов крупнорогатого скота из колхоза и попытался сбежать в Китай. Но 7 февраля 1930 года старика выследил и арестовал отряд даурской пограничной кавалерии[448].

Пограничники и преданные исполнители указаний Москвы о коллективизации к 1930 году стали представлять для пастухов большую опасность, чем мародеры. Советские солдаты иногда преследовали казацких и бурятских пастухов, бегущих через границу на китайскую территорию, стреляя по ним из пулеметов[449]. Эмиграция, вызванная Гражданской войной и коллективизацией, заставила Москву усомниться в преданности жителей приаргунья. Объятые паранойей большевики создали новые институциональные и правовые условия в советском пограничном регионе, которые мы подробно рассмотрим в следующей главе. К этому времени степные кочевники уже хорошо знали, где проходила государственная граница, и были хорошо осведомлены о том, чем чревато ее пересечение. Стремление сохранить традиционный уклад жизни двигало ими в попытках перейти границу.

КРАСНЫЕ ЮРТЫ В СТЕПИ: КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ СЕЛЬСКИХ ЖИТЕЛЕЙ ПОГРАНИЧЬЯ

Коллективизация стала основным механизмом получения советской властью большего контроля над жителями пограничья. Между 1929 и 1933 годами традиционное сельское хозяйство было переведено в крупные единицы – колхозы, таким образом, экономические возможности считавшихся богатыми фермеров или кочевых пастухов (кулаков) были уничтожены, и крестьяне были подчинены морально и физически. Во многих частях страны коллективизация привела к ссылкам, голоду и другим бедам, унесшим миллионы жизней[450].

Коллективизация советского пограничья позволила освободить спорные и уязвимые территории от подозрительных для режима людей. До 1930 года большинство кочевников и казаков аргунского пограничья все еще проживало вполне изолированно от национальных рынков, ведя почти натуральное хозяйство. Однако в течение нескольких лет Забайкалье стало наиболее успешно коллективизированным районом к востоку от озера Байкал. Несмотря на жесткое сопротивление крестьян и кочевников вдоль границы с Китаем и в других районах, к 1934 году в регионе действовало 1145 колхозов[451].

Обратившись к судьбам кочевников в окрестностях Кулусутая – того самого села, из которого бежал Константин Андреевич Зябликов, можно проследить, как сельские жители фронтира становились советскими колхозниками или нарушителями границы. Основанный в 1728 году как казачий караул примерно в сорока километрах от Борзи поселок располагался у монгольской границы. Именно в Кулусутае возник национальный сомон «Новая Заря»[452]. Он был создан в 1925 году после того, как большое число бурят Агинской степи, таких как Тайбог Нимаев, вернулось из Внешней Монголии на советскую территорию. Помимо двадцати семи казацких деревень, «Новая Заря» стала единственным бурятским поселением во всем борзинском районе[453]. Всего 384 юрты и 1503 человека были зарегистрированы в «Новой Заре» в феврале 1929 года. Семьи были распределены следующим образом: 91 юрта принадлежала богатым кочевникам (кулакам и зажиточным), 49 юрт занимали середняки, а 48 юрт – бедняки. Оставшиеся 196 юрт были освобождены от сельскохозяйственного налога: поскольку кочевники пасли свой скот в пределах трехсот километров от сомона, они не могли быть включены в классификацию крестьян местными властями.

Мобильный образ жизни кочевников противоречил политическим целям того времени – коллективизация требовала принятия важнейшего шага, а именно – перевода кочевых бурят на оседлость. Попытки определить землю под этот проект были сделаны уже в 1925 году, но реализован он тогда не был. Усилия по введению здесь системы общественных школ также были безуспешны. Первоначальный план по открытию школы в 1929 году был отменен, потому что только немногие буряты были готовы отдать своих детей в школу. Отсутствие квалифицированных учителей из коренных народов и отказ местного населения от русских учителей, незнакомых с бурятско-монгольской письменностью, способствовали невозможности реализации этого проекта. Кроме того, постоянное проживание в одном месте было обязательным требованием получения образования, и именно этому буряты яростно сопротивлялись[454]. Сложности, с которыми столкнулись большевики, напоминали проблемы, возникшие у китайских властей двадцатью годами ранее, когда они попытались заставить хулун-буирских кочевников установить юрты в определенных местах у школ. Тогда результатом также было яростное сопротивление.

Коллективизация летом 1929 года была в самом разгаре, но старые социальные структуры еще действовали. Ламы и более богатые кочевники с успехом призывали более бедных кочевников держаться за старые обычаи, несмотря на вторжение новых государственных структур. Даже так называемые бедняки и середняки разочарованно вопрошали, как перейти в советское общество, если сельхозугодья, леса, хлеб и другие базовые продукты и сельхозтехника не общедоступны. На карту было поставлено гораздо больше, чем кочевой образ жизни[455]. В «Новой Заре» не успевшие убежать кочевники побогаче и их семьи лишились своего скота. Бурятский кулак Даир Батуев и его жена потеряли шестнадцать лошадей, двадцать семь голов крупного рогатого скота, 335 овец и коз и одиннадцать верблюдов. Иногда ситуация, в которой оказывались казацкие фермеры, была хуже, чем у кочевников. Семья кулака Михаила Кузнецова, состоявшая из семи человек, была выселена, хотя владели они только пятью лошадьми, сорока коровами и 190 овцами и козами. Многие казаки в приаргунских деревнях не видели другого выхода, кроме как продать свой скот китайцам за бесценок[456]. Животноводство и сельское хозяйство серьезно пострадало, и вскоре в Абагайтуе не осталось скота, находившегося в частной собственности[457].

Коллективизация, как показывают примеры «Новой Зари» и Абагайтуя, стала другим названием процессов насильственного переселения, изгнания и деномадизации потенциально нелояльных жителей исчезающего фронтира. Численность населения советского берега Аргуни в эти годы драматически сократилась. Абагайтуй, например, между 1912 и 1935 годами потерял треть всех жителей[458]. Москва до определенной степени преуспела в укрощении кочевников и казаков. Подозрительные для власти люди бежали или были выселены, жители степи перестали переходить границу. Таким образом, даже незавершенная в 1930-х годах коллективизация стала основным инструментом установления центральной власти на периферии, а значит и над государственными границами.

Несмотря на китаизацию, автохтонные народы Хулун-Буира вели традиционный образ жизни вплоть до поражения Японии в августе 1945 года. Коллективизация в Хулун-Буире началась с экспроприаций и создания народных коммун в первые годы существования коммунистического Китая (мы увидим это в главе 6). Границы же Советского Союза и Монгольской Народной Республики к этому времени были плотно закрыты и не играли никакой роли в судьбе кочевников. Эмиграция для них тогда уже не была вариантом.

СЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ В ЭМИГРАЦИИ: РУССКАЯ ДИАСПОРА В ТРЕХРЕЧЬЕ

Подобно кочевым монголам, пересекавшим границу, выпасывая скот, казаки на Аргуни занимались сельским хозяйством на обоих берегах пограничной реки. В конце века плодородные земли долин Трехречья привлекали членов Забайкальского казачьего войска русского берега Аргуни. Обретение Хулун-Буиром независимости в 1912 году, которое обсуждалось в предыдущей главе, позволило русским договориться с местными властями о более благоприятных условиях межграничной сельскохозяйственной деятельности. Слабость местной власти в Хайларе, контролирующей Хулун-Буир в 1912–1915 годах, ее зависимость от России, а также более гибкое понимание монголами землевладения, позволили русским жителям фронтира впервые приобрести стабильные права в этих землях. В 1914 году контролируемое монголами хулун-буирское правительство под давлением российского вице-консульства в Хайларе согласилось дать российским подданным право аренды земли под растениеводство и огородничество. Соглашение предоставило россиянам право аренды земли на срок до двенадцати лет – именно такой период времени российские власти считали достаточным для того, чтобы окупить вложения. Вопреки предыдущим договоренностям, русским также разрешалось возводить постоянные постройки на арендованной земле. Площадь территории, на которой русские могли теперь арендовать землю, была беспрецедентно большой. Русские также получили для возделывания некоторые наиболее привлекательные в Хулун-Буире земли. На север от Староцурухайтуя территория простиралась до пятидесяти километров вглубь от Аргуни и включала оба берега реки Хайлар, а также территории, прилегающие к КВЖД[459].

Ил. 13. Группа фермеров с телегами пересекает Аргунь на пароме 2 июля 1929 года. Зимой местные жители переправлялись через замерзшую реку на санях. Советско-китайский вооруженный конфликт и милитаризация границы сделают такие переправки опасными и почти невозможными всего лишь через несколько недель после того, как была сделана эта фотография (публикуется с разрешения University of Cambridge Museum of Archaeology & Anthropology; N.22060.LIN)

Самоуправление Хулун-Буира оказалось кратким, но его завершение не означало ликвидацию русских сельских поселений на китайском берегу. Аренда казаками пастбищ и орошаемых земель продолжилась и после того, как китайцы вернули полный контроль над Хулун-Буиром в 1920 году. В середине 1920-х годов сотни советских граждан все еще занимались сельским хозяйством на участках за Аргунью. Возникавшие вокруг этого споры напоминали споры прошлого. Казаки платили мало или не платили вовсе. В ответ китайские власти забирали их скот и зерно и иногда арестовывали недобросовестных арендаторов. Органы советской власти со своей стороны искали пути решения проблемы. Местные власти знали о дефиците земли и отстаивали старые практики межграничного землепользования. Органы безопасности, в свою очередь, выступали за единую для всех политику ограничительного пограничного контроля, переход границы только на установленных пропускных пунктах, ужесточение требований для разрешения охоты, фермерства и рыболовства на китайском берегу – меры, направленные на усиление экономического и политического контроля над границей. В конце концов не политика китайского государства, а ужесточающийся режим советского пограничного контроля урезал практику межграничного казацкого сельского хозяйства[460].

Однако Москва не добилась полного прекращения старых практик. Революция, Гражданская война и коллективизация обеспечили китайский берег Аргуни новыми переселенцами из Забайкалья. Новые иммигранты, многим из которых нужно было просто переправиться через Аргунь, поселились там, где они могли физически видеть оставленные ими дома. Они продолжили заниматься фермерством и охотой на хорошо знакомых им землях. В отличие от кочевых диаспор, сформированных внутри советско-китайского пограничного региона, и русской эмиграции в Харбине, миграция русских казаков осталась локальной. Однако на этот раз они уже не вернулись после сбора урожая в родные деревни на российском берегу. Эти люди стали политическими беженцами и не могли возвратиться в советскую Россию под страхом смерти. Многие казаки поддержали белую армию атамана Семенова, поэтому для нового советского государства они были врагами. Аргунь больше не связывала два берега, а разделяла их, а дельта Трехречья превратилась в сельскую казачью диаспору в Китае. Ирония истории заключается в том, что казаки нашли убежище там, где не так давно китайцы сжигали русские деревянные избы и землянки.

Казацкая эмиграция через Аргунь может быть разделена на четыре фазы. Первая волна беженцев перешла реку в связи с событиями Первой мировой войны и не была эмигрантской в общепринятом понимании. Некоторые казаки использовали эти пастбища на китайском берегу в течение нескольких поколений, здесь они заготавливали сено на зиму, и в этот раз они просто не вернулись в свои родные казацкие селения на российском берегу. Вторая волна эмигрантов состояла в основном из более зажиточных казаков Восточного Забайкалья, бежавших во время Гражданской войны. Они надеялись скоро оказаться на родине, поэтому сначала разместились во временном жилье – простых землянках. Так называемые «тридцатники» составили третью крупнейшую волну. Эти эмигранты – русские казаки и крестьяне, бежавшие во время коллективизации, опасаясь расказачивания. Примерно в это же время уступающая по численности группа потерявших работу сотрудников КВЖД из Харбина и других поселений в железнодорожной зоне также переселилась в этот регион. Сельская русская диаспора выросла с 2130 в 1927 году до 5519 в 1933-м и составила примерно 11 тыс. человек, или более 80 % всего населения Трехречья, в 1945 году[461].

Драгоценка, благодаря ее центральному расположению и грунтовой дороге, связывающей ее с Хайларом, стала важнейшим населенным пунктом в регионе. В период Маньчжоу-го ее население резко возросло: в 1933 году оно начитывало 450 человек, а в 1944 году выросло примерно до трех тысяч, при этом половину населения составляли русские, тысяча человек китайцев и пятьсот японцев. В 1930-х годах «И. Я. Чурин и Ко», «Хаяси канэ» и другие торговые дома открыли здесь свои отделения. В деревне имелись электростанция, завод по переработке растительных масел, молокозавод, седельники, сыромятня, кожевенная мануфактура, автомеханик, почтовое и телеграфное отделение и банк[462]. Драгоценка сильно выделялась этой инфраструктурой на фоне двадцати одного казацкого поселения. Безмятежные дома из лиственницы, обрамляющие широкие улицы, почти такие же, как в традиционных селениях на забайкальском берегу Аргуни. Русские Трехречья сохранили дореволюционную веру и мораль, носили традиционную для забайкальских казаков одежду, а православная церковь до сих пор играла здесь важнейшую роль в жизни людей[463]. Казалось, эти деревни выпали из времени.

Ил. 14. Русская учительница в деревне Дубовой в Трехречье, июль 1932 года. Отец ребенка – китаец. Смешанные браки, чаще всего между китайскими мигрантами и местными казачками, были обычным делом в Приаргунье (публикуется с разрешения University of Cambridge Museum of Archaeology & Anthropology; N.81225.LIN)

Приезжим казалось, что село было волшебным образом перенесено в Китай и поэтому сохранило свою идентичность и традиционный русский образ жизни, исчезнувший в советском пограничье после коллективизации. Советский ученый, приехавший в регион в конце 1940-х годов, описал свой опыт как путешествие в прошлое: «Жизнь здесь почти ничем не отличается от жизни в глухих забайкальских деревнях времен Российской империи. Этот район Барги на советского человека производит впечатление какого-то музейного заповедника»[464].

Однако такая идиллическая картина была иллюзией, попыткой задержать уходящую с обоих берегов Аргуни эпоху. Уже к началу 1920-х годов, когда Китай вернул полный контроль над Хулун-Буиром, русские поселенцы столкнулись с ограничительной политикой. Маньчжурское военное правительство к этому времени уже назначило ханьских чиновников управлять регионом. Тогда русские поселенцы впервые должны были пройти процесс регистрации. Россияне Трехречья были включены в китайскую паспортную систему, чтобы ограничить любое экстерриториальное вхождение на китайскую территорию. Налоговое бремя также неуклонно росло. Налог на лошадей, например, вырос почти в четыре раза с 1921 по 1929 год. Российские эмигранты теперь подпадали под китайскую судебную систему или, по крайней мере, так они воспринимали китайские суды всякий раз, когда слушалось дело между русским и китайцем. Свобода вероисповедания также все больше ограничивалась. Среди прочего китайские власти запретили празднование православных праздников. Политические меры распространились даже на такие значимые фигуры, как Харбинский митрополит Мефодий, который был арестован во время визита в Трехречье. Русские считали, что целью этой политики было выдворение их из Трехречья обратно на советский берег реки[465].

Сопротивление этой политике означало для эмигрантов жизнь в изоляции, продолжительные разлуки с семьями на другом берегу Аргуни. Жители Трехречья оказались посреди перекрестного огня, когда Советский Союз столкнулся с режимом маньчжурских военачальников и Маньчжоу-го. Некоторые казаки воевали на стороне Семенова, этот и другие факторы в будущем приведут к их стигматизации.

Когда большевики укрепили власть в Забайкалье к концу 1920-х годов, возможности взаимодействия между русскими и китайцами на аргунском фронтире сузились. Проницаемая граница была неприемлема для советской власти, потому что плановая экономика основывалась на автаркии и не могла принять неформальную торговлю. Контроль экономических и коммерческих операций был, однако, только одним из способов подчинения пограничья. Большевики стремились создать новую форму государства, которое предполагало другую форму пограничного общества. Этот проект требовал преданных людей в сплоченном национальном государстве, объединенных в стремлении построить коммунизм. Кочевники и казаки, вовлеченные в земледелие в пограничье, были равнодушны к марксистской теории и современному пониманию границы и представляли собой потенциальную опасность для советской идеологии и экономики. Несмотря на то что процесс укрощения коренных жителей пограничья начался до 1917 года, советское государство установило контроль над религиозными практиками и образом жизни людей более решительно и комплексно, чем это делал царский режим.

Многие аргунские казаки и забайкальские буряты в результате этого были вытолкнуты в эмиграцию. После Русской революции большая часть казаков осталась на китайском берегу реки в давно знакомых районах. Там они строили свои новые дома в тех местах, где раньше китайцы запрещали им заготавливать корма на зиму. Сейчас, однако, большевики не позволили им вернуться в родные деревни на советской стороне. Возникновение этой небольшой сельской диаспоры убеждает нас в том, что граница стала неоспоримой реальностью для местных жителей в той же мере, что и для государственных чиновников. Сопротивляясь идущему сверху процессу строительства нации, аргунские казаки и кочевники пограничья держались за локальные идентичности. Они оставались непреклонны в сохранении этнической и культурной гордости и тем самым заявили о квазинациональной верности ушедшей Российской империи. Как и кочевники, казаки, таким образом, оказались в сложной ситуации – социально стигматизированные в собственной стране, они демонизировались и в соседнем государстве.

Милитарист Чжань Цзолинь оставался у власти, пока японские офицеры не убили его в 1928 году[466]. Маньчжурия попала под полный японский контроль через три года. Спустя два десятилетия относительного благополучия, когда Северо-Восточный Китай расцвел экономически, регион опять оказался на службе имперской армии. Сейчас японская армия использовала регион как плацдарм для подготовки к войне в Восточной Азии и на Тихом океане. Эти процессы оказали глубокое влияние на политическую ситуацию в Аргунском бассейне и на повседневную жизнь каждого из его обитателей, о чем мы и поговорим подробно в следующей главе.

Глава 5

ОТКРЫТАЯ СТЕПЬ НА ЗАМКЕ

Специальный корреспондент «Зари» посетил ст. Маньчжурия в сентябре 1931 года. Менее чем за две недели до начала оккупации Японией Северо-Востока Китая он сообщил своим читателям о внезапной смене советского пограничного режима. «Заря» – тогда еще независимая, умеренно либеральная, антисоветская эмигрантская газета, издающаяся в космополитичном городе Харбин, отдала под этот репортаж целую страницу:

Кто-либо из города идет в поле, в сторону границы. Идут спокойно, так как до границы остается еще верста-полторы и на ней как будто никого не видно. Вдруг… появляются три-четыре красноармейца и мчатся прямо на людей. Приходится спешно удирать, потому что советская пограничная стража очень «плохо знает», где проходит граница и с особенным рвением старается изловить таким путем кого-либо на границе… Раньше, сравнительно еще недавно, пограничники не проявляли особого старания в поимке людей на границе и не только хорошо знали, где идет пограничная линия, но часто даже свободно пропускали людей, как с одной, так и с другой стороны. Теперь же пограничники стали проявлять рвение, как оказывается в связи с тем, что у них объявлено новое распоряжение… Поэтому маньчжурцы советуют – не подходить слишком близко к границе и вообще скрываться от советских разъездов, если те появятся в поле зрения.

[445] ГАЧО. Ф. Р-1243. Оп. 2. Д. 369. Л. 139–145; Оп. 1. Д. 1469. Л. 1 – 2 об., 18–19, 22, 37 – 37 об.

[446] См., например: ГАЧО. Ф. Р-1243. Оп. 1. Д. 830. Л. 1–9; Д. 1090. Л. 1–3; Оп. 4. Д. 2. Л. 60–62. Советские граждане бежали от коллективизации также и на других участках китайско-советской границы. Возможно, наибольшую известность получил побег кочевников из Казахстана в Синьцзян. См.: Kindler R. Stalins Nomaden: Herrschaft und Hunger in Kasachstan. Hamburg: Hamburger Edition, 2014. P. 215–218; Chandler A. Institutions of Isolation. P. 64.

[447] Советская таможня в Отпоре зарегистрировала примерно 1700 задержаний контрабандистов в период между 1930 и 1937 годами, большая их часть была арестована в 1932 году. Буряты участвовали в большинстве случаев угона животных: ГАЧО. Ф. Р-1243. Оп. 1. Однако многие казаки также уходили в Монголию, чтобы избежать государственной регистрации их скота и последующего налогообложения. См. также о побеге 14 казаков со стадом в 23 083 головы скота во Внешнюю Монголию в 1926 году: ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 140. Д. 481. Л. 40–41, 49–51. Среди незаконных перегонщиков скота встречались и ханьские китайцы. См. также: ГАЧО. Ф. Р-1243. Оп. 1. Д. 1426. Л. 26, 39, 46 – 46 об.

[448] ГАЧО. Ф. Р-1243. Оп. 1. Д. 1361, особенно л. 1–2, 23, 38. См.: Там же. Оп. 2. Д. 12. Л. 1–15, 22, 26 о подобных случаях.

[449] Например, когда группа, состоявшая примерно из сотни бурят, бежала через границу недалеко от ст. Маньчжурия в начале сентября 1931 года, советские солдаты убили четырех женщин и двоих мужчин: Haila’er. Quanzong 1. Mulu 1. Juan 121. P. 1–5.

[450] Классическая работа о тактиках повседневного выживания, использованных крестьянами в 1930-х годах: Fitzpatrick Sh. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York: Oxford University Press, 1994 [пер.: Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне: социальная история советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001]. О политике и последствиях коллективизации на советской периферии см.: Baberowski J. Der Feind ist überall: Stalinismus im Kaukasus. Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2003. P. 669–752; Hughes J. Stalinism in a Russian Province: A Study of Collectivization and Dekulakization in Siberia. Basingstoke: Macmillan, 1996.

[451] Очерки истории Восточного Забайкалья: Читинская область / Ред. Н. В. Гордеев. Чита: Экспресс изд-во, 2007. Т. 2. С. 45–51; Энциклопедия Забайкалья. Т. 1. С. 193. О восстаниях крестьян в Читинской области см.: Жеребцов Г. А. Крестьянские восстания в Забайкалье (1930–1931 гг.). Чита: б. и., 1996.

[452] Национальный сомон – это единица национального самоуправления, эквивалент сельсовета.

[453] ГАЧО. Ф. Р-251. Оп. 3. Д. 63. Л. 118–119; Ф. Р-1077. Оп. 1. Д. 40. Л. 108. Некритический подход к коллективизации в Агинской степи см.: Жамтсарано Ц. Ж. Коллективизация сельского хозяйства в Агинском округе // Новости агинских краеведов. Чита: РИС Забайкальского филиала геогр. общ-ва СССР, 1971. Т. 1. С. 36–44.

[454] ГАЧО. Ф. Р-1077. Оп. 1. Д. 142. Л. 4–7. Не только в «Новой Заре» ситуация со школой была неудовлетворительной: в 1927 году менее половины детей кочевников и оседлых жителей в обширном и малонаселенном борзинском районе посещали школу: ГАЧО. Ф. П-75. Оп. 1. Д. 398. Л. 131–134.

[455] ГАЧО. Ф. Р-1077. Оп. 1. Д. 142. Л. 56 – 59 об.

[456] ГАЧО. Ф. Р-1077. Оп. 4. Д. 6. Л. 6–11, особенно 10–11, 12–13; Д. 14. Л. 5–6, 12–13; Haila’er. Quanzong 1. Mulu 1. Juan 67. P. 1–2. Маньчжурские мелочи // Русское слово. 1929. 18 мая. С. 2; На забайкальск. границе // Русское слово. 1929. 21 мая. С. 3.

[457] ГАЧО. Ф. Р-1257. Оп. 1. Д. 75. Л. 13. Колхозы в Приаргунье оставались в удручающем положении на протяжении 1930-х и 1940-х годов: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 24a. Д. 949. Л. 2–7. О судьбе тех, кто остался в Советском Союзе после коллективизации, см.: Сибиряков Н. С. Конец Забайкальского казачьего войска // Минувшее: Исторический альманах. М.: Прогресс, 1990. С. 228–241.

[458] С 959 человек в 1912 году население сократилось до 776 человек в 1923 году и далее до 618 в 1935 году: ГАЧО. Ф. Р-1257. Оп. 1. Д. 27. Л. 97–100, здесь л. 97 (за 1935 год); Дальневосточное областное статистическое управление. Сельскохозяйственная перепись 1923 года на Дальнем Востоке. Поселенные итоги. Хабаровск: б. и., 1925. Вып. 3. С. 90–91 (за 1923); статистику за 1912 год см. в главе 1.

[459] ГАИО. Ф. 25. Оп. 11. Д. 213. Л. 20 – 20 об.

[460] ГАХК. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 181. Л. 98–99, 101–103, 107–111.

[461] Кормазов В. А. Барга. С. 50–51 (за 1927 год); Анучин В. А. Географические очерки Маньчжурии. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1948. С. 179 (за 1933 год); Аргудяева Ю. В. Русское население в Трехречье // Россия и АТР. 2006. № 4. С. 126 (за 1945 год).

[462] См.: Аргудяева Ю. В. Русское население в Трехречье. С. 123–126; Шестаков М. Благодатное Трехречье // Сборник статей о казаках и казачестве. Вестник Казачьей выставки в Харбине 1943 г. / Ред. Е. П. Березовский. Издание представительства союза казаков в Восточной Азии. Харбин: б. и., 1943. С. 192–195; Жернаков В. Н. Трехречье. С. 16–17 – описание Драгоценки и других деревень.

[463] О религии, образовании, одежде, архитектуре и традициях см.: Жернаков В. Н. Трехречье. С. 17–21; E’erguna youqi zhi // Ed. E’erguna youqi shi zhi bianzuan weiyuanhui. Hailar: Neimenggu wenhua chubanshe, 1993. P. 128–134; Анучин В. А. Географические очерки Маньчжурии. С. 179; Уголок России в Китае // Рупор. 1927. 5 авг. С. 8, 15.

[464] Анучин В. А. Географические очерки Маньчжурии. С. 185.

[465] ГАХК. Ф. Р-1128. Оп. 1. Д. 71. Л. 50–57, здесь л. 50–52; Кормазов В. А. Барга. С. 65–66.

[466] Анализ ухудшения отношений Чжаня и Японии см.: Matsusaka Y. T. The Making of Japanese Manchuria, 1904–1932. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center, 2001. P. 312–348 passim.