— обычное право (с которым Остин не разделял мораль);
— международное право;
— конституционное право.
Про естественное право уже сказано. То же, в принципе, относится и к обычному праву — волеустановленному праву, образованному на основе обычаев, а не государством, что заведомо не попадает под определение права у Остина. Примечательными являются не эти, достаточно уже очевидные, а последние два пункта.
Международное право не является, по Остину, правом в строгом смысле, потому что оно не установлено сувереном. Здесь имеет место интересная дилемма. Если международное право это правило, о котором договариваются суверенные стороны, то получается, что суверена, абсолютно независимо устанавливающего это правило, что требуется по определению права по Остину, нет (суверен действует только по своей воле) — значит и права нет. Если же стороны не суверенны, или сувереном является только одна из них, а остальные на самом деле подчиняются — то это право этого суверена, устанавливаемое для остальных, но тогда это не международное право.
По той же, в принципе, причине не является правом конституционное право — суверен не может себя ограничивать, это парадокс. Если есть норма, ограничивающая суверена, значит это не суверен, а значит эта исходящая от не суверена норма — не право.
Как видно, центральным в учении Остина является понятие суверена, и это означает изначально этатистский характер позитивистской концепции, по крайней мере, в его классическом варианте. Понимание суверена у Остина своеобразно и является наиболее глубоким теоретическим моментом в его учении. Суверен это лицо или учреждение, в ответ на действия которого большинство своим действием или бездействием устойчиво демонстрирует повиновение. Это означает, что основанием суверенитета является не сам субъект, им обладающий, не какое-то его свойство, а свойство большинства (в обществе). Точнее, свойство большинства, заключающееся в повторяющемся повиновении, образует свойство учреждения (лица), которому повинуются, делающее это учреждение или лицо сувереном. Дополняющее определение: если действие суверена имеет форму приказа и защищено санкцией (способностью применения силы), то он является государством.
Остиновское понимание суверена и государства это очень интересный момент. Представьте, некое учреждение производит незначительное требование, в ответ на которое один человек почему-то повиновался (так, по незначительности и из принципа «почему бы и нет»), а глядя на него — повиновался второй, глядя на первых двух — третий, и в итоге повиновались все. Просто потому, что дело незначительное. Затем подобное произошло второй раз и получилось быстрее, чем в первый — поскольку уже есть пример. Затем третий, четвертый… А затем производится не незначительное, а серьезное требование. И все начинают ему подчиняться, потому что раз в предыдущих случаях подчинились, то и теперь, думают все, необходимо подчиниться. Звучит курьезно, однако, суверен налицо, по Остину.
Дополнительно важной характеристикой в понимании классического остиновского позитивизма, является эмпиризм. Эта характеристика, что очевидно даже по звучанию, является философски производной, исходящей, опять же, из общей антиидеалистической платформы философского позитивизма и даже далее — из локковского и берклианского эмпиризма. Смысл в том, что право в позитивизме понимается эмпирически, как факт. Т. е. когда о праве идет речь как о правиле суверена, защищаемом силой, внутренним смыслом является то, что это правило можно воспринять как факт, как непосредственное действие — как воспринимаемую действительность. Наиболее остро этот аспект проявляется в теории суверенитета у Остина: мы увидели (на упрощенном, однако логичном примере), насколько серьезной вещью может быть факт, просто потому, что это факт — он может стать основанием суверенитета, даже без какой-либо идеи. Этот важный аспект ведет к еще одному, отдельно значимому в позитивистской концепции направлению.
Отметим прежде, что фактичность права (можно было бы сказать, самой сущности права, если бы фактичность не была отрицанием какой-либо сущности, принципиальным сведением явления к исключительно частным случаям) это пункт, разворачивающий на 180 градусов научную стратегию в генезисе политико-правовых учений. Помните, мы говорили в начале курса, что предметом правовых теорий являются не отдельные правовые нормы, не право как факт, но критерий права (сущность права). Именно эта стратегическая позиция лежит в основе древнегреческих учений о справедливости, с которых и начинается история теоретических политико-правовых учений. Юридический позитивизм Дж. Остина прямо противоположен этой стратегии: у него прямо отрицается необходимость связи между правом фактическим и правом по его идее, правом должным. Он пишет: «Существование права — это одно дело, его достоинства и недостатки — другое. Существует ли право или не существует — это одно исследование, соответствует или не соответствует какому-либо принятому стандарту — другое».
11.2. Теория действительности права К. Бергбома
Отдельно значимым направлением в позитивизме, помимо основного, английского, является континентальное, сыгравшее важную роль в развитии позитивизма в 20 в. Его основателем является немецкий профессор права Карл Бергбом (конец 19 в.). Его учение становится основой для развивающегося в 20 в. направления социологического позитивизма (в частности, солидаризма — см. тему 13). Мы рассмотрим основной принцип в учении Бергбома.
Основным в позитивизме Бергбома является принцип действительности права. О действительности речь идет, дополнительно к описанному выше эмпиризму, как о требовании, заключающемся в том, чтобы право было реально действенным, а не остающимся на бумаге. Понимаемая таким образом действительность права это его применимость, образующая его эмпирическую реальность.
Действительность права, по Бергбому, складывается из следующих трех атрибутов, должных быть у права:
— системность;
— непротиворечивость;
— беспробельность.
Системность это связанность частей права друг другом. Чтобы право было действительным, необходимо, чтобы все его нормы были объединены по разделам друг с другом и на уровне разделов — с наиболее общими положениями. По сути, это требование кодификации права. Смысл в том, что если части права не объединены и представляют собой не связанные друг с другом кодексы — такое право будет затруднительно применять, и оно не будет действовать.
Непротиворечивость это отсутствие противоречий между разными частями права. Если одна норма утверждает то, что запрещает другая — такое право не будет применимо. Беспробельность это полное соответствие права реальной жизни — отсутствие пробелов в системе праве в отражении реальной жизни. Иными словами, это отсутствие сторон общественной жизни, не отраженных в праве. Речь идет о таких сторонах, которые требуют регуляции по их смыслу.
Действительность права, по Бергбому, и есть то, что называется позитивностью. Таким образом, не выходя за пределы концепции в целом, Бергбом трактует само понятие позитивности в сугубо практическом и даже техническом смысле, в узких рамках которого она обладает, конечно, безусловно положительным (это не тавтология) значением.
11.3. «Социальный дарвинизм» Г. Спенсера
Невозможно обойти вниманием, в рамках темы, учение Герберта Спенсера (английское направление, вторая половина 19 в.) — это крайний позитивизм, кульминирующий его базовую идею, на уровне которого позитивизм как правовая концепция и чисто научная доктрина переходит в нечто большее — в категорию идеологий (о чем подробно — в след. теме).
Крайним мы назвали учение Спенсера потому, что в нем предельно прямо выражен пафос, по сути целевая мысль всего позитивизма — отрицание не просто общей сущности, но вообще общности людей, причем даже внутри одного «политического тела» — внутри общества. В обществе постулируется отбор, подобный естественному, и отсутствие каких-либо обязательств, хотя бы отдаленно соответствующих естественному праву, помимо личной свободы.
Спенсер постулирует принцип дифференциации, в рамках которого общество уподобляется «живой природе» (этот подход в целом называется органицизмом). Сутью принципа является деление на приспособленных и не приспособленных и выживание наиболее приспособленных. Как в природе есть хищники и поедаемые, так и в обществе есть и должны быть достигающие и не достигающие успеха. Недостижение успеха следует понимать не в каком-то условном и ограниченном смысле, а в смысле, допускающем полную лишенность жизненных благ и гибель. Как в природе слабые должны гибнуть, чтобы освобождать ресурсы и жизненное пространство для сильных, так и в обществе нищета и даже гибель одних людей (физически: от голода, холода, болезней) оправданы процветанием других. Т. е. это не недостаток и не нарушение общественного устройства, но напротив — его образец. По Спенсеру, существо, недостаточно энергичное, чтобы бороться за свое существование, должно погибнуть.
В основе этой теории (совершенно альтернативной классическим представлениям об естественном праве и общем благе) лежит постулат личной свободы. «Каждый человек волен делать все, что он хочет, не нарушая свободу другого». Именно этой высшей ценностью оправдывается дифференциация, допускающая гибель людей. Понимать надо так. Допустим, лондонский денди едет в роскошной карете из загородного дома в Ковент-Гарден, проезжая по улицам, где умирают от голода и холода выселенные из жилья безработные люди и их дети (реальность Лондона середины 19 в.). Поскольку этот джентльмен не нарушает личную свободу этих умирающих людей (его сограждан), он ничего не должен. Голод и гибель детей — ничто по сравнению с его личной свободой и предстоящим удовольствием. Конечно, если он захочет помочь этим детям ради своего удовольствия, никто не станет ему мешать — опять же, исходя из принципа личной свободы. Но никто не вправе что-то потребовать от этого джентльмена.
Государство, по Спенсеру, это акционерное общество для взаимной безопасности, т. е. соблюдения внутреннего порядка и противодействия внешним угрозам, но оно не должно иметь социальных функций. Никакого общего блага, подразумевающего равное для всех естественное право, хотя бы на минимальном уровне права на жизнь, в этой системе нет (при этом спенсеровское государство вполне гарантирует безопасность умирающим от нищеты людям). Бедность неспособных, бедствия беспомощных, голод бездельников и устранение слабых сильными — вот общественное благо. Примечательна личная деталь: Спенсер был открытым противником благотворительного образования для бедных. Выразительно также то, как учение Спенсера стало в итоге называться в истории — «социальный дарвинизм».
Учение Спенсера является, прежде всего, позитивистским вследствие отрицания естественного права. Но при этом, в отличие от классического позитивизма, учение Спенсера не является этатистским, в нем не абсолютизируется, а наоборот ограничивается роль государства. Это обстоятельство, одновременно с постулатом личной свободы, означает ни что иное как либеральную идеологическую концепцию, к которой, в пересечении с позитивизмом, полностью относится спенсеровский социальный дарвинизм.
Лекция 12. Идеологические концепции: либерализм, консерватизм, коммунизм (марксизм)
12.1. Либерализм.
12.2. Консерватизм.