Но то, что случилось потом, в какой-то степени превзошло по своему взрывному эффекту речь Милюкова 1 ноября. Прозвучал второй после нее мощнейший революционный залп, и дал его Владимир Пуришкевич.
Им двигали самые благие намерения. В тот день Пуришкевич запишет в дневнике: «За много лет впервые я испытал чувство нравственного удовлетворения и мужественно выполненного долга: я говорил в Государственной думе о современном состоянии России; я обратился к правительству с требованием открыть Государю истину на положение вещей и без ужимок лукавых царедворцев предупредить монарха о грозящей России опасности со стороны темных сил, коими кишит русский тыл… Правительство наше все сплошь калейдоскоп бездарности, эгоизма, погони за карьерой… Я как правый, по моему глубокому разумению, обязан безжалостно разоблачать, и это разоблачение всей честной Россией будет пониматься не как попытка дискредитировать власть, а как намерение оздоровить ее в корне и сделать неповадным для других недостойных тянуть к кормилу государственного корабля»[1362]. Радикализация позиции Пуришкевича совпала со вступлением немецких войск на Румынском фронте в ту часть Бессарабии, где располагались его имения… Накануне произнесения своей исторической речи Пуришкевич поведал о своих намерениях фракции правых и, не встретив понимания, просто ее покинул.
Появление его на трибуне сразу вслед Треповым и взволнованно произнесенные слова повергли в шок всю страну. Лидер черносотенцев прямо обвинил в коррупции Воейкова, Фредерикса, Штюрмера и Бобринского, а затем заявил, что «все зло идет от тех темных сил, от тех влияний, которые двигают на места тех или других лиц и заставляют взлетать на высокие посты людей, которые не могут их занимать, от тех влияний, которые возглавляются Гришкой Распутиным». Закончил Пуришкевич свою речь эффектным обращением к правительству просить государя: «Да не будет Гришка Распутин руководителем русской внутренней, общественной мысли»[1363]. Буря оваций со всех сторон зала и из ложи почетных гостей, крики «браво» не смолкали несколько минут. Правительство в полном составе, шокированное, сидело тут же в зале. Протопопов пересел на депутатскую скамью и просил слово для ответа, но его не получил.
А Пуришкевич, еще вчера ненавидимый всей прогрессивной общественностью, в одночасье стал ее любимцем. Его телефон с того дня неделями не умолкал, в его кабинете толпились члены Думы и Государственного совета, дамы-патронессы, властители дум и общественные деятели, спешившие поздравить недавний символ мракобесия со счастливым прозрением. Ему стали поступать приглашения пожаловать в гости от великих князей. Пишущие машинки и гектографы донесли до народа и армии не меньшее количество копий речи Пуриш-кевича, чем Милюкова. «Такое выступление крайне правого монархиста имело потрясающий отклик во всей России, ибо полностью подтвердило слухи о трагическом положении в деле правления страной, — справедливо подчеркивал Александр Бубнов. — Нельзя также отрицать, что оно нанесло жесточайший удар престолу и окончательно отдалило от него всю страну»[1364].
На следующем пленарном заседании Думы — 22 ноября — спасать положение и честь правых бросился Марков 2-й. На пути к трибуне этот могучий депутат начал сталкивать Пуришкевича с его кресла в рядах правых. Тот обнажил форменный кортик. С трибуны Маркова сгоняли криками «Пошел вон! Долой!», только в стенограмме зафиксированные более пятидесяти раз. Он не столько произносил речь, сколько резко отвечал на выкрики из зала, за что Родзянко его остановил. Глинка зафиксировал дальнейшее в дневнике: «Марков повернулся к нему и резким голосом сказал:
— А Вы на меня не кричите.
За что был лишен слова. Сходя с кафедры, он с кулаками, поднятыми кверху, обратился к Родзянко:
— Болван, мерзавец!»
Родзянко выбежал из зала заседаний. «Вхожу в полуциркулярный зал. Родзянко с сжатыми кулаками, хриплым голосом, удерживаемый толпою членов Думы, кричит:
— Я его задушу своими руками, пустите меня!»[1365]
Возмущенный Родзянко подает в отставку, после чего Дума подавляющим большинством голосов переизбирает его вновь своим председателем. Спикер и его сын Георгий намеревались вызвать Маркова на дуэль, но затем сочли, что оскорбление относилось не к Родзянко лично, а ко всей Думе, и потому передумали.
Теперь уже героем стал Родзянко. «Все, кто только находился в Думе, выражали ему свое сочувствие. Трепов приехал к нему на квартиру. Груда карточек, члены Государственного совета, телеграммы без конца… Его кабинет был заставлен цветами, ему дамы незнакомые и юные девицы посылали приветы и посвящали стихотворения»[1366].
Одновременно этот инцидент обернулся концом фракции правых, которая традиционно выступала основной защитницей императора. В тот же день она раскалывается, и из нее выделяются солидаризирующиеся с Пуришкевичем «независимые правые» под руководством князя Бориса Голицына. Всего из 53 членов фракции ушли 34–35, большая ее часть[1367]. Маркова 2-го удалили на 15 заседаний — высшая мера наказания. Больше он в зале заседаний уже не появится. Революционеры взяли Думу под полный и безоговорочный контроль.
После столь бурных заседаний о плодотворном взаимодействии ветвей власти можно было забыть. Милюков от имени большинства заявил, что с правительством Трепова «мы согласно работать не можем». По выступлению премьера была внесена декларация перехода, предложенная Прогрессивным блоком, которая призывала к устранению влияния «темных сил» и выражала стремление законодателей создать кабинет, «объединенный одинаковым пониманием задач переживаемого времени, готовый в своей деятельности опираться на Государственную думу и провести в жизнь программу ее большинства»[1368].
Итоги обсуждения своей программы в Думе Трепов докладывал царю 26 ноября. Премьер жаловался на то, что даже со стороны «большей части правых партий» в его адрес последовали не менее резкие выпады, нежели со стороны членов Думы, принадлежащих к оппозиционным партиям». Главной причиной такого отношения Трепов называл «до крайности неприязненное отношение огромного большинства Государственной думы к некоторым членам правительства, и, прежде всего, к управляющему Министерством внутренних дел»[1369]. Полагаю, подобной позицией премьер фактически ставил крест на своей дальнейшей политической карьере. Ценность его в глазах императора сильно девальвировалась после исключительно неудачного думского дебюта, а Александра Федоровна стояла на защите Протопопова, без скальпа которого Трепов был уж совсем не интересен контролировавшему нижнюю палату Прогрессивному блоку.
Сама же Дума впала в законодательный ступор. Внесенный правительством проект закона о введении земства в волостях, который столько лет назывался либералами ключевым для развития страны, был депутатами практически проигнорирован. Отложив его на потом, которое никогда не наступит, думцы с подачи Шидловского и Ефремова приступили к выработке запросов в правительство о состоянии продовольственного дела. Коновалов писал в Москву 28 ноября: «Сейчас в Думе идет продовольственный вопрос. Один за другим тянутся ораторы на кафедру, критикуют, обвиняют, с жаром нападают. Реальных, однако, предложений, системы или плана ни у кого нет; нет их и у Думы в целом»[1370]. Не могли договориться о том, нужны ли фиксированные цены на продовольствие, а если да, то на каком уровне. В итоге, ничего конкретного не предложив, депутаты увидели выход из продовольственных трудностей в формировании ответственного кабинета, который, правда, неизвестно что должен был делать.
Впрочем, законодательная деятельность уже в последнюю очередь интересовала думских революционеров.
В течение какого-то месяца с помощью незамысловатого идеологического инструмента — легенды о предательстве императрицы и Распутина — они смогли кардинальнейшим образом изменить в свою пользу всю расстановку политических сил в стране.
Прежде всего, результатом ноября 1916 года стало резкое укрепление позиций Госдумы как института, изменение отношения к ней. Это хорошо подмечено в «осведомительном материале», отправленном по инстанции генерал-майором Глобачевым: «Дума в своем нынешнем составе еще недавно считалась левой прессой и демократическими кругами «черносотенной», «буржуазной», «собранием прихвостней Горемыкина» и пр. Заседание 1-го ноября 1916 года заставило широкие массы более доверчиво отнестись к Думе, в которой вдруг сразу увидели «лучших избранников народа», «представителей Всея Руси» и пр… Популярность оппозиционной части Думы и газетная шумиха по поводу различного рода политических резолюций, вынесенных общественными организациями и съездами, заставили обывателей забыть недавние нападки на «черносотенную» Думу и говорить лишь о «мужестве Милюкова и Родзянки», об их решимости «бороться до конца» и пр.»[1371]. Дума, усиливая свою роль, превращалась в руках ориентированного на свержение императора руководства в главный институциональный механизм смены режима, становилась в глазах его противников (за исключением большевиков и анархистов) естественным и желанным союзником.
Дума смогла повлиять на позицию не только общественного мнения, но и других важнейших государственных институтов, в том числе составлявших основную опору режима.
Думская агитация стала встречать поддержку в Государственном совете. Программная речь Трепова в верхней палате парламента была выслушана молча. В ответ прозвучали весьма резкие выступления от крайних флангов выборной части Госсовета. Если зажигательная речь Грима от группы депутатов, избранных от высших учебных заведений, по своему содержанию мало чем отличалась от недавнего думского выступления Милюкова, то правый Карпов, представлявший дворянскую группу, звучал в унисон с Пуришкевичем. «Но наибольший успех, по всей видимости, имело мое выступление от Центра, — скромно замечал князь Александр Голицын. — Указав на нарастающее оппозиционное настроение в стране буквально во всех общественных кругах, я поставил в ущерб Трепову то, что он согласился принять пост премьер-министра, не обеспечив за собою всю полноту власти, без которой он является простой марионеткой в руках безответственного мужика… За целый год молчания у меня столько накопилось в душе горечи и обиды за происходящие в стране неурядицы из-за отсутствия у кормила правления сильного, волевого человека, могущего выправить крен Государственного корабля и уразумить безвольного и слабого Государя, что речь моя, я сам почувствовал, была настолько сильна по искренности своей, болезненно затронула патриотические чувства каждого, что в Государственном совете произошло то, чего не помнят анналы его и что по твердо установившемуся обычаю не допускалось — Совет по окончании моей речи разразился рукоплесканиями не только со стороны выборных его членов, но и со стороны назначенных»[1372].
По итогам обсуждения Госсовет вынес небывалую, полностью в думском духе, формулу перехода к очередным делам, в которой предлагал «устранить влияние темных безответственных сил» на государственные дела и составить «работоспособное правительство, опирающееся на доверие и сочувствие страны, способное работать совместно с действующими законодательными учреждениями». За формулировку о «темных силах» голосовали 105 сановников, против — 23; за смену правительства — 64 против 34[1373].
Позиция Думы встретила поддержку и еще в одном оплоте режима — объединенных дворянских обществах, проводивших свой XII, и, как оказалось, последний, съезд в столице с 29 ноября по 4 декабря 1916 года. Спецслужбы отметили непосредственное воздействие руководителей Думы наумы объединенного дворянства. «Действуя как орудие в руках Милюкова, Родзянко в те дни делал все возможное, чтобы, вступив в контакт с Объединенными дворянскими обществами, втянуть их в тайный заговор против царя, — вспоминал последний директор Департамента полиции Александр Васильев. — Переговоры, которые он в это время вел с предводителем дворянства Московской губернии Базилевским, с Сомовым, занимавшим такой же пост в Петербургской губернии, и с председателем Постоянного совета Объединенных дворянских обществ Самариным, едва ли можно назвать иначе, чем государственной изменой»[1374].
В центре внимания дворянских предводителей сразу же оказалось письмо председателя Постоянного совета Струкова, где он предостерегал о смуте, которую сеет Прогрессивный блок. Делегаты, особенно сами входившие в Прогрессивный блок, придали съезду прямо обратную направленность. Владимир Львов, которого во всех списках Временного правительства называли будущим обер-прокурором Священного Синода, обрушился на темные силы во главе с Распутиным, подрывающими основы церкви. Прогрессивный блок тем и хорош, что «ставит задачу избавиться от темных сил, которые более опасны, чем даже Чхеидзе и Керенский». Член Госсовета от Саратовской губернии Дмитрий Олсуфьев доказывал, что в Прогрессивный блок вошла вся страна: Дума, Государственный совет, Синод с высшим духовенством, «вся русская буржуазия с миллионными капиталами, вошли все городские организации, организации рабочих. Вне остался только мужик — «сфинкс», на которого и рассчитывает опереться власть». Впервые на съезде дворянства звучала критика в адрес императора.
Съезд пошел на такой беспрецедентный шаг, как принятие политической резолюции, что явилось эпатирующим отходом от основополагающего принципа дворянской организации: обращаться только к монарху и только в качестве его верных слуг. В резолюции выражалась тревога по поводу наступления «темных сил», угнетения церкви, «потрясения гражданского управления». Констатировав, что власть не обладает «единством мысли и воли и не пользуется доверием народа», объединенное дворянство предложило «создать правительство сильное, русское по мысли и чувству, пользующееся народным доверием и способное к совместной к законодательными учреждениями работе; однако ответственное только перед монархом»[1375]. Председателем Постоянного совета вместо Стукова съезд избрал Самарина — московского городского предводителя и известного борца с «темными силами». На следующий день кадетский официоз не без удивления отметил «огромный сдвиг, который еще вчера казался невероятным» и чуть ли не переход объединенных дворян на позиции Прогрессивного блока[1376].
Осуществленная думскими революционерами в течение недель стремительная делегитимизация верховной власти подстегнула и радикализм земского движения, которое еще совсем недавно подвигало Милюкова сотоварищи к более решительным действиям. Земский и Городской союзы объявили об экстренном созыве своих съездов. Не желая иметь дело с очередным массовым и авторитетным антиправительственными митингами в разгар войны, власти запретили их проведение. Ответом стал новый всплеск оппозиционных страстей и приглашение делегатов явочным порядком, как это делалось в 1905 году.
К открытию съезда князь Львов приготовил речь, которая так и не прозвучала, но также широко разошлась в списках. В ней он призывал не останавливаться на «чувствах негодования, презрения, ненависти», а в условиях, «когда власть стала совершенно чуждой интересам народа», принимать всю ответственность на себя[1377]. Московское охранное отделение бдительно отслеживало ситуацию: «9-го декабря в 1 час дня должно было состояться собрание уполномоченных губернских земств в помещении счетно-контрольного отдела главного комитета всероссийских земского и городского союзов… Однако ко времени открытия собрания помещение, предназначенное для него, было занято полицией… По прибытии кн. Г. Е. Львова, по его настоянию, полиция приступила к составлению протокола о недопущении собрания уполномоченных земств. Тем временем большинство съехавшихся уполномоченных земств, членов главного комитета и ревизионной комиссии Земского союза направилось в помещение главного комитета Земского союза, где и открыло заседание под председательством товарища главноуполномоченного земского союза, председателя орловской губернской земской управы С. Я. Маслова».
На этом полуподпольном заседании, проходившем, пока Львов разбирался с полицией, была принята резолюция о политическом моменте, под которой подписались представители двадцати двух земств: «Государственная дума раздвинула завесу, скрывавшую от глаз страны постыдные тайны, которые охраняются режимом, губящим и позорящим Россию. Верхняя палата, оберегавшая старый порядок, в сознании своего долга перед страной, в тревоге за будущее России, присоединила свой голос к негодующему зову Государственной думы: «Опомнитесь! Отечество в опасности!» В России всем сословиям, всем классам, всякому единению честных людей вполне ясно, что безответственные преступники, гонимые суеверным страхом, изуверы, кощунственно произносящие слова любви к России, — готовят ей поражение, позор и рабство… Государственная дума должна с неослабевающей энергией и силой довести до конца свою борьбу с постыдным режимом. В этой борьбе вся Россия с нею». Разгоняемое охранным отделением, собрание расходилось под оптимистические возгласы князя Львова «Верьте, мы победим!»[1378].
Вечером того же дня в квартире Львова собрались на тайное совещание Кишкин, Федоров и Хатисов. Князь развил перед собравшимися план дворцового переворота с целью свержения Николая II и замены его великим князем Николаем Николаевичем. Смена монарха должна была сопровождаться образованием ответственного министерства. Львов доложил, что в у него имеется письменное заключение за подписью 29 представителей губернских земских управ и городских голов, намечавших его кандидатуру на пост премьера. Хатисов был уполномочен по возвращению в родной Тифлис вступить в соответствующие переговоры с Николаем Николаевичем и в случае согласия последнего прислать телеграмму: «Госпиталь открыт, приезжайте». К осуществлению переворота Львов намеревался привлечь и Гучкова, который в то время находился во фронтовых частях[1379].
Еще через два дня 70 представителей Земгора и ВПК собрались на частной квартире якобы для совещания по продовольственному вопросу под председательством Кишкина, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Пристава, пришедшего пресечь собрание, выставили за дверь, и потребовался личный визит полицмейстера полковника Севенарда, чтобы замгоровцы разошлись.
[1362] Пуришкевич В. М. Дневник // Последние дни Распутина. М., 2005. С. 19, 39.
[1363] Стенографические отчеты. Сессия 5. Стб.
[1364] Бубнов А. Д. В царской ставке // Конец российской монархии. М., 2002. С. 149.
[1365] Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. С. 167.
[1366] Там же. С. 168.
[1367] Иванов А. А. Последние защитники монархии. Фракция правых IV Государственной думы в годы Первой мировой войны (1914—февраль 1917). СПб., 2006. С. 142.
[1368] Стенографические отчеты. Сессия 5. Стб. 412–413.
[1369] Цит. по: Аврех А. Я. Распад третьеиюньской системы. С. 138–139.
[1370] Там же. С. 141.
[1371] Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 363.
[1372] Князь А. Д. Голицын. Воспоминания (1905–1916). М., 2008. С. 361.
[1373] Русские ведомости. 27 ноября 1916.
[1374] Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка». Т. 2. С. 464.
[1375] Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 206–210; Корелин А. П. Объединенное дворянство как политическая организация (1906–1917) // Политические партии в российских революциях в начале XX в. / Под ред. Г. Н. Севостьянова. М., 2005. С. 54–55.
[1376] Речь. 30 ноября 1916.
[1377] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 239.
[1378] Буржуазия накануне февральской революции. С. 155, 159, 157.
[1379] Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 144–145.