Выступления депутатов обсуждала вся страна, и везде эффект был одинаков. Пара примеров. Художник Бенуа написал в дневнике 6 ноября: «Обед у Гессенов. Читали «исторические» речи Милюкова, Шульгина, Маклакова. Настроение начинает сильно напоминать настроение 1905 года. Впрочем, под «гражданским возмущением» немало низкопробной радости, что «господам теперь несдобровать»[1337]. Жандармского генерала Заварзина события застали в Иркутске: «Везде распространены гектографированные листки с думскими речами Милюкова и Керенского, которые понимаются читающими как призыв к перевороту и низвержению существующей царской власти»[1338].
Понятно, что позиция Думы давала немало оснований для ее роспуска, но его не последовало. «Надо признать, что такому сечению, как в этот раз, правительство не подвергалось ни в первой, ни во второй Думе, казалось, что единственным ответом на это был бы роспуск, но белые листы вместо отчетов в газетах пробудили огромный к Думе интерес, — объяснял руководитель думского аппарата Яков Глинка. — Организации, общества, земства, города составляли резолюции, присылали телеграммы, поддерживая Думу в ее новом курсе и требовании ответственного министерства. Этот подъем был так велик, что хотя в Совете министров и раздавались голоса за роспуск, но большинство эту меру считало опасной, правительство растерялось, и слухи стали ходить о возможных в составе его переменах. Дума окрылилась и решила не заседать, пока не произойдет в Совете министров перемен. Очередное заседание было отменено»[1339].
Мнение о растерянности правительства в тот критический момент следует признать обоснованным. Штюрмер, 2 ноября получивший из Ставки запрошенные им указы о роспуске Думы с открытой датой, следуя пожеланиям Николая, не спешил дать им ход. Премьер пытался потушить пожар собственными силами. Он направил гневное письмо Родзянко по поводу оскорбления императрицы, «придавая совершенно выдающееся значение этому обстоятельству, небывалому в летописях Государственной думы, и не сомневаясь в том, что Вами будут приняты решительные по сему поводу меры»[1340]. Одновременно Штюрмер информировал Николая: «Возведенные на меня обвинения, первоначально изложенные в речи депутата Милюкова, вынудили меня заявить председателю Думы о возбуждении мною против Милюкова преследования по суду за клевету… Правительство в пределах, допускаемых его достоинством, спокойно будет выдерживать все разнузданные натиски Думы и будет избегать поводов к дальнейшим с ней недоразумениям»[1341].
Министр двора Фредерикс также направил спикеру Думы послание в котором выражал уверенность, что «Ваше превосходительство как лицо, неоднократно пользовавшееся доверием Государя Императора и обласканное милостью Его Величества, носящее придворное звание, примете надлежащие репрессивные меры по отношению к виновному в нарушении порядка прений, затронувшему в своей речи Августейшую Особу Государыни Императрицы»[1342]. Апелляция к дворянской чести звучала весьма наивно в отношении людей, уже вступивших на революционную стезю.
Родзянко и его коллеги из руководящего ядра октябристов, по словам присутствовавшего на их совещании Глинки, «вструхнули». После недолгого обсуждения решили: «Так как вечером на следующий день были назначены выборы в президиум, и Варун-Секрет кандидатом на этих выборах не числился, решено было принести бескровную жертву. Варун должен был утром извиниться за то, что не принял к Милюкову дисциплинарной меры, так как не знал существа того, что Милюков произнес на немецком языке, ввиду незнакомства своего с этим языком (?!), и, так как в следующих заседаниях принятие таких мер уже допущено быть не может, то ему остается отказаться от звания товарища председателя Государственной думы»[1343]. Так и произошло. 3 ноября Варун с думской трибуны извинился за то, что «упустил из вида заявить члену Государственной думы Милюкову о недопустимости употребления иностранного языка» и подал в отставку[1344]. В тот же день Родзянко был переизбран председателем Думы, место Варун-Секрета занял радикальный кадет и масон Некрасов.
Родзянко, уверив Фредерикса в «моем глубоком к Вам уважении и совершенной преданности» и сообщив о «репрессии» в отношении своего заместителя, с выражением святой невинности оправдывался: «Во время речи члена Государственной думы П. Н. Милюкова я, по болезненному состоянию, не председательствовал, ввиду чего, конечно, не мог принять никаких мер в том же заседании и не имел права по закону принимать таковые на последующих заседаниях»[1345]. Министр двора составил для императора подробный верноподданнический доклад о происшедшем, на который Николай II наложил короткую резолюцию: «Я переговорю с Родзянко, когда его увижу»[1346]. Таким образом, первый революционный залп, направленный прямо против его супруги, царь опрометчиво оставил без каких-либо юридических последствий. Штюрмер возбудил против Милюкова уголовное преследование за клевету, но дело так и не было рассмотрено до Февраля.
Правительство попыталось переломить ситуацию. Совет министров решил направить в Думу 5 ноября силовых министров — Дмитрия Шуваева и Ивана Григоровича. Они, как премьер извещал императора, должны были напомнить, «что чрезвычайные обстоятельства военного времени требуют принятия неотложных мер к содействию армии и флоту в его борьбе с внешним врагом и что к разрешению этой первостепенной важности задачи долг патриотизма повелевает немедля обратить все силы законодательных учреждений»[1347]. Силовики свою миссию поняли иначе. Особенно морской министр Григорович, который полагал, что просьба Штюрмера выступить в Госдуме «была провокационной. Не желая распускать Государственную думу только из-за нападок на себя и Протопопова, он решил попробовать выпустить нас, рассчитывая на то, что меня и военного министра примут, как их, но он глубоко ошибся. Мы были приняты отменно хорошо, в особенности это выразилось по отношению к моему выступлению»[1348].
Глинка зафиксировал трогательную картину единения депутатского корпуса с силовиками: «Обоих их проводили громом аплодисментов. Был объявлен перерыв. Депутаты окружают их. Военный министр спускается в места депутатов, пожимает им руки. К нему обращаются с просьбой изгнать ненавистных министров, он отвечает, что он солдат и в эти дела не вмешивается. «Вот именно, так как вы солдат, то выгоните их штыками», — возражают ему»[1349]. Кадетская пресса не преминула отметить дружеское рукопожатие военного министра и Милюкова. Руководство армии на стороне бунтующих против власти депутатов! Что сильнее могло их воодушевить на продолжение борьбы?!
Премьер констатирует стремительно нарастающий паралич во взаимоотношениях ветвей власти. «Долгом приемлю представить Вашему Императорскому Величеству, что до сих пор не произошло перемены в настроении Государственной думы в смысле возможности для нее обратиться в ближайшие дни к своим законодательным обязанностям, — докладывал еще через два дня Штюрмер. — Встреченные сочувственно выступления военного и морского министров истолковываются только как доказательство того, что эти два министра не солидарны с остальным составом совета. Работать с сим последним Дума по-прежнему отказывается и настаивает на составлении кабинета из лиц, облегченных ее доверием и перед ней ответственных»[1350].
Для Николая II настал час серьезного выбора. Защита чести короны и государственной власти как таковой требовала роспуска Думы. Сохранение видимости единства с прогрессивной общественностью — отставки кабинета. 8 ноября император делился своими сомнениями с супругой: «Все эти дни я думал о старике Шт. Он, как ты верно заметила, является красным флагом не только для Думы, но и для всей страны, увы!.. Я его упрекаю в излишней осторожности и неспособности взять на себя ответственность и заставить всех работать, как следует. Трепов или Григорович были бы лучше на его месте»[1351]. На следующий день царь вызвал в Ставку Штюрмера, Григоровича и министра путей сообщения Александра Трепова. Столица замерла в ожидании. В Ставке окружение и родня, включая великих князей Николая Николаевича и Николая Михайловича, активно прессовали царя, высказывая ему «всю правду» и требуя уступок оппозиции.
Ответом императора стал очередной компромисс. Утром 10 ноября 1916 года Штюрмер, не успев доехать до Ставки, на станции Орша узнал о своей отставке. Ему на смену пришел не кто-либо из любимцев Думы и Земгора, а Трепов. Был объявлен перерыв в занятиях Думы до 19 ноября. На 16-е в Могилев приглашался Родзянко.
Решение о новом премьере император принял самостоятельно, вопреки мнению его супруги, которая Трепова явно недолюбливала. «Трепов мне лично не нравится, и я никогда не буду питать к нему таких чувств, как к старикам Горем, и Шт.»[1352], — отзывалась она.
Выпускник Пажеского корпуса и гвардейский офицер, Трепов обладал огромным опытом работы в государственных органах. Относительно молодой (52 года) и энергичный, «человек с сильными убеждениями и железными нервами»[1353], как характеризовал его посол США Фрэнсис, он готов пойти навстречу Думе. Новый премьер сразу направился в Таврический дворец. «Трепов на следующий же день приехал ко мне и уверял, что он желает работать рука об руку с народным представительством и что он сумеет побороть влияние Распутина, — вспоминал Родзянко. — Я ему сказал, что, прежде всего, должны быть убраны Протопопов, Шаховской и А. Бобринский (министр земледелия), иначе ему никто не будет верить»[1354]. Трепов обещал пойти навстречу.
И Николай II поначалу был не против подобных уступок. 10 ноября он пишет жене: «Мне жаль Прош. — хороший, честный человек, но он перескакивает с одной мысли на другую и не может решиться держаться определенного мнения. Я это с самого начала заметил. Говорят, что несколько лет тому назад он был не вполне нормален после известной болезни (когда он обращался к Бадмаеву). Рискованно оставлять в руках такого человека мин. внут. дел в такие времена! Старого Бобринского также надо сменить… Только, прошу тебя, не вмешивай Нашего Друга. Ответственность несу я, и поэтому я желаю быть свободным в своем выборе». Однако Александру Федоровну перспектива подобных перестановок абсолютно не устраивала. «Не сменяй сейчас никого, иначе Дума вообразит, что это произошло благодаря ей, что ей удалось всех выставить… Не думай, что на этом одном кончится: они по одному удалят всех тех, кто тебе предан, а затем и нас самих»[1355]. Бобринского император все-таки отправил в отставку, заменив на Риттера. А Протопопова оставил…
Будущее Думы в немалой степени зависело от результатов высочайшей аудиенции Родзянко. Ему подали вагон, на котором еще недавно путешествовал Штюрмер, что заставило спикера вызвать дезинфекционный отряд (это оказалось шуткой). «Родзянко очень волновался, ожидая сурового приема из-за всех происшедших событий»[1356]. Речь с объяснениями была заготовлена в письменном виде. Опасения были напрасными, император был настроен примирительно. А Родзянко — человек, посвященный во все планы свержения императора — был сама любезность.
Подробности «задушевного разговора» изложит сопровождавшему его в поездке Глинке, а через два дня — на заседании Прогрессивного блока. Родзянко поблагодарил Николая за отставку Штюрмера, которую оценил как великое доверие к Думе, выразительнице народных чувств и чаяний. «Доклад о происшедшем прочел… Государь выслушал с большим волнением: курил и бросал курить». Родзянко зачитал заявления многочисленных общественных организаций в поддержку законодателей, уверял, что отставка Штюрмера уже привела к спаду забастовочной активности. Заговорил об отставке Протопопова.
«— Да вы же сами мне его рекомендовали, — сказал Государь.
— Да, Ваше Величество, но на место Шаховского. Назначьте его сейчас министром торговли, он будет пригоден, а здесь Дума помириться не может с ним, ибо он изменил своей физиономии.
— Ну это я не знаю, сделаю ли я».
Крайне резко император отреагировал на «распутинскую тему»: «Что же, я первый изменник?» Обсудили, как казалось собеседникам, в конструктивном ключе, взаимоотношения правительства и Думы. Родзянко жаловался:
«— Со всех сторон мы слышим, что правительство убеждает Ваше Величество в необходимости роспуска.
— Я в первый раз слышу от Вас.
— Тогда Ваши министры — предатели, потому что они нас пугают, что Ваше Величество хотите распустить, а роспуск — угроза Вам и династии.
— Я это отлично понимаю и намерения распустить не имею. Я преподал указания Трепову…
— Ваше Величество, я не вправе просить Ваше Величество разрешить мне сказать с кафедры, но можно ли передать друзьям?
— Можете передать, что я очень желаю, чтобы Дума работала вместе с правительством»[1357].
Однако рука, протянутая Думе Николаем II, повисла в воздухе. Дума не захотела работать в Треповым, хотя тот прилагал все усилия к сотрудничеству, попытался путем частных встреч с ключевыми депутатами заручиться их поддержкой.
Прогрессивный блок опять приступил к консультациям по поводу отношения к правительству. Настроения более правых фракций блока емко выразил Шульгин — «назначен не предатель, не распутинец, не взяточник, человек к делу способный», — призвавший занять в отношении Трепова «дружественный нейтралитет». Шидловский от земцев-окгябристов предлагал схожую формулу: «Предвзято не бойкотируем». Но прогрессисты и кадеты были настроены на продолжение конфронтации. Коновалов назвал Трепова просто «сподвижником Штюрмера», которому не могло быть никакого доверия. Челноков предупреждал против отказа от оппозиции, «чтобы они не думали, что поймали нас некоторыми уступками»[1358]. Окончательный вердикт вынес Милюков: «Самый выбор нового главы правительства показывал, что власть не хочет выходить из своих окопов и продолжает искать своих слуг все в той же старой среде старых сановников»[1359]. Позицию Прогрессивного блока его лидер объяснит Следственной комиссии Временного правительства: «…Вскоре выяснилось, что Трепов ни в какие разговоры о соглашении, ни в какие обязательства по отношению Думы и блока не пойдет… Отсюда и решение блока оставить прежним свое поведение и сделать соответственное заявление сейчас же, как только Трепов выступит со своим заявлением. Заседание вышло, надо сказать, более бурным, чем мы ожидали…»[1360]
Сессия Думы возобновилась 19 ноября, Трепов приехал в Таврический дворец, чтобы огласить свою правительственную программу. Но едва Родзянко дал ему слово, как со скамей меньшевистской и трудовой фракций раздались стук по пюпитрам и крики: «Долой!», «В отставку!», «Вон!». Трижды премьер пытался начать речь, но всякий раз его заглушали громкие крики слева. «Страна гибнет, спасайте!» — надрывался Керенский. «Самый ужаснейший враг сидит здесь!» — вторил ему меньшевик Матвей Скобелев. Трепов сошел с трибуны. Полагаю, лидеры Прогрессивного блока в душе были не против демарша социалистов, а может, и приложили руку к его организации, чтобы самим не светиться в антиправительственной акции. Но они сознавали, что результатом скандала мог стать скоропостижный роспуск Думы, что в планы депутатов не входило. Левых осудили, лишили слова на 15 заседаний (почти сразу же измененных на восемь, а Родзянко каждом исключенному депутату лично завез свои карточки в знак извинения) и вывели из зала.
Только после этого Трепову удалось выступить. Он уверил законодателей в том, что власть его будет «твердой и сильной, закономерно использованной во всей ее полноте». Нашел Трепов хвалебные слова в адрес общественных организаций. Премьер заявил о своем стремлении довести войну до победы и «посвятить свои силы на совместную с законодательными установлениями положительную реальную работу». Приоритетом он назвал вопросы обороны. Премьером был припасен и козырь: он поведал о согласии союзников передать России после войны Константинополь и Черноморские проливы[1361]. Но даже этот козырь не сыграл, Милюков прокричал: «Браво, Сазонов!». В целом же реакция Думы на нового председателя Совета министров и его деловое и конструктивное выступление была сухой и холодной.
[1337] Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 31.
[1338] Заварзин П. П. Жандармы и революционеры // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 117.
[1339] Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917. Дневник и воспоминания. М., 2001. С. 155.
[1340] РГИА. Ф. 472. Оп. 40 (194/2682). Д. 47. Л. 40.
[1341] Дневники и документы из личного архива Николая II. С. 223.
[1342] РГИА. Ф. 472. Оп. 40 (194/2682). Д. 47. Л. 41.
[1343] Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. С. 154.
[1344] Стенографический отчет. Сессия 5. Стб. 67.
[1345] РГИА. Ф. 472. Оп.40 (194/2682). Д. 47. Л. 44-44-об.
[1346] Там же. Л. 43-43-об.
[1347] Монархия перед крушением. 1914–1917. Бумаги Николая II и другие документы. М.-Л., 1927. С. 133.
[1348] Григорович И. К. Воспоминания бывшего морского министра. СПб., 1993. С. 190.
[1349] Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. С. 156.
[1350] Дневники и документы из личного архива Николая II. С. 225.
[1351] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V М.-Л., 1927. С. 141.
[1352] Там же. С. 145.
[1353] Trani Е., Davis D. The First Cold War: The Legacy of Woodrow Wilson in U.S. — Soviet Relations. Columbia-L., 2002. P. 27–28.
[1354] Родзянко М. В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 188.
[1355] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. С. 146, 151, 153.
[1356] Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. С. 157.
[1357] Там же. С. 161; Прогрессивный блок в 1915–1917 гг. // Красный архив. 1933. Т. 1 (56). С. 127–128.
[1358] Аврех А. Я. Распад третьеиюньской системы. С. 128–130.
[1359] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 238.
[1360] Цит. по: Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 124–125.
[1361] Стенографические отчеты. Сессия 5. Стб. 252, 254, 258.