В Сочельник великая княгиня Мария Павловна-старшая пригласила на завтрак своих сыновей и спикера Думы Родзянко. Завтрак проходил в шутливом тоне, пока Кирилл Владимирович не предложил матери перейти к серьезным темам. Дальнейшее в описании Родзянко (хотя он ошибочно относит этот эпизод к началу января): «Великая княгиня стала говорить о создавшемся внутреннем положении, о бездарности правительства, о Протопопове и об императрице. При упоминании ее имени она стала более волноваться, находила вредным ее влияние и вмешательство во все дела, говорила, что она губит страну, что благодаря ей создается угроза царю и всей царской фамилии, что такое положение дольше терпеть невозможно, что надо изменить, устранить, уничтожить…
Желая уяснить себе более точно, что она хочет сказать, я спросил:
— То есть как устранить?
— Да я не знаю… Надо что-нибудь предпринять, придумать… Вы сами понимаете… Дума должна что-нибудь сделать… Надо ее уничтожить…
— Кого?
— Императрицу.
— Ваше Высочество, — сказал я, — позвольте мне считать этот наш разговор как бы небывшим, потому что, если вы обращаетесь ко мне как к председателю Думы, то я по долгу присяги должен сейчас же явиться к Государю Императору и доложить ему, что великая княгиня заявила мне, что надо уничтожить императрицу»[1412]. К императору Родзянко, конечно, не явился, но о содержании разговора тут же стало известно и Николаю, и половине Петрограда, которая сильно удивилась дружбе «Владимировичей» со спикером. Как и об обещанной Родзянко моральной поддержке в борьбе в императрицей.
Вслед за этим Романовы занялись составлением коллективного письма царю с просьбой заменить Дмитрию ввиду его слабого здоровья службу в Персии пребыванием в подмосковных Усово или Ильинском. Текст писали мачеха Дмитрия Павловича княгиня Палей и его сестра Мария Павловна-младшая. Под петицией стояли подписи королевы Ольги Греческой, бабушки Дмитрия, великого князя Павла и прочих членов августейшего семейства. Отправили бумагу в Александровский дворец, откуда она быстро вернулась с резолюцией: «Никому не дано право заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашим обращением ко мне. Николай»[1413]. Ответом семейства был взрыв негодования. Мария Павловна-старшая с возмущение демонстрировала приписку императора всем многочисленным посетителям ее салона, усиливая гнев света против венценосцев.
По иронии судьбы, высылка из столицы, скорее всего, спасла жизнь Дмитрию и Феликсу, останься они, князья могли бы разделить судьбу своих многочисленных родственников, которые подписывали коллективное письмо царю в их защиту, а затем расстрелянных в революционную годину. Однако тогда ответ Николая привел к фактическому разрыву монарха с августейшей семьей. «Авторы письма обиделись на это и порвали все неофициальные отношения с царем. Разрыв был открытый и драматичный. Царь убедился, что вся семья Романовых ненавидит его самого и его жену»[1414], — свидетельствовал Александр Мосолов. Попытки самого начальника дворцовой канцелярии достичь примирения через переговоры с неформальным лидером семьи — Марией Павловной-старшей — не увенчались успехом, та не желала первой протягивать руку.
Особенно резко позволял себе высказываться Николай Михайлович. В день высылки молодых князей из Петрограда он писал: «Безус — ловно, они невропаты, какие-то эстеты, и все, что они совершили, — хотя очистили воздух, но — полумера, так как надо обязательно покончить с Александрой Федоровной и с Протопоповым. Вот видите, снова у меня мелькают замыслы убийств, не вполне еще определенные, но логически необходимые, иначе может быть еще хуже, чем было»[1415]. Свои идеи великий князь явно нес в массы. 29 декабря Фредерикс довел до сведения Андрея Владимировича записку царя: «До меня со всех сторон доходят сведения, что Николай Михайлович в яхт-клубе позволяет себе говорить неподобающие вещи. Передайте ему, чтобы прекратил эти разговоры, а в противном случае я приму соответствующие меры»[1416]. Не прекратил, и под самый Новый год император предписал ему отбыть в Грушевку под Киевом. «Александра Федоровна торжествует, но надолго ли, стерва, удержит власть?!»[1417], — пишет Николай Михайлович в дневнике по горячим следам.
В следовавшем в Киев поезде великий князь встретился с двумя депутатами Думы, которые возвращались домой на новогодние каникулы — Шульгиным и Терещенко. По тому, что записал по приезде Николай Михайлович, не трудно догадаться о содержании их беседы. «Шульгин — вот он бы пригодился, но, конечно, не для убийства, а для переворота! Другой тоже цельный тип, Терещенко, молодой, богатейший, но глубокий патриот, верит в будущее, верит твердо, уверен, что через месяц все лопнет, что я вернусь из ссылки раньше времени. Дай-то Бог! Его устами да мед пить. Но злоба у этих двух людей к режиму, к ней, к нему, и они это вовсе не скрывают, и оба в один голос говорят о возможности цареубийства!». Восторг у Николая Михайловича полный: «не эстеты, не дегенераты, а люди»[1418].
Новогодние торжества стали также удобным предлогом для тифлисского городского головы Александра Хатисова, чтобы приступить к выполнению порученной ему князем Львовым от имени Земгора миссии. Описание этого примечательного эпизода оставили Мельгунов, Спиридович, имевшие возможность лично порасспросить Хатисова в эмиграции, и генерал Юрий Данилов — ближайшее доверенное лицо и биограф Николая Николаевича. На церемонии принесения поздравлений великому князю в его дворце Хатисов, дождавшись своей очереди, попросил дать ему аудиенцию по важному делу. Николай Николаевич предложил приехать в тот же день, когда разъедутся все поздравляющие. Взволнованный Хатисов в назначенное время предстал перед командующим Кавказским фронтом. Попросив разрешение говорить предельно откровенно и получив согласие, он поведал о принятом в Москве решении: для спасения страны устранить императора Николая от престола и предложить корону Николаю Николаевичу. Механизм переворота Хатисов объяснит Мельгунову Николай Николаевич должен был утвердиться на Кавказе, провозгласив себя главнокомандующим и царем. По уверениям князя Львова, генерал Маниковский обещал в этом случае поддержку армии. Далее предполагалось царя арестовать и увезти в ссылку, а царицу заключить в монастырь, говорили об изгнании, не отвергалась и возможность убийства. Совершить переворот должны были гвардейские части, руководимые великими князьями. Речь шла не столько о регентстве при малолетнем наследнике, сколько о смене династии[1419]. В разговоре с Николаем Николаевичем Хатисов в детали не вдавался, обозначил только самые общие позиции.
«— Признаюсь, — говорил Хатисов Спиридовичу, — я очень сначала волновался и с большой тревогой следил за рукой великого князя, который барабанил пальцами по столу около кнопки электрического звонка. А вокруг нажмет, позвонит, прикажет арестовать… Но нет, не нажимает»[1420].
Разговор, безусловно, не был для Николая Николаевича неожиданным, эта тема была популярной и в Закавказье. «Было всем известно, что брат императора Николая II великий князь Михаил Александрович при многих своих симпатичных и благородных качествах обладал почти полным отсутствием воли; это могло также угрожать России в будущем многими неудобствами, — откровенничал Данилов. — …При таких условиях данная комбинация — цесаревич Алексей при регенте Михаиле Александровиче — многим не внушала большого доверия. В среде, например, земских и городских деятелей произносилось не раз имя великого князя Николая Николаевича в качестве лица, наиболее соответствующего для занятия всероссийского престола, с предоставлением стране ответственного министерства, главой которого намечали князя Г. Е. Львова»[1421].
Внимательно выслушав Хатисова и поделившись с ним своими сомнениями, великий князь попросил время на раздумья. Через два дня Хатисов вновь явился во дворец. На сей раз Николай Николаевич принял его в присутствии генерала Янушкевича и заявил об отказе участвовать в заговоре. Свое решение он объяснил тем, что подобный сценарий не будет поддержан широкими народными массами — мужик и солдат не поймут насильственного переворота, и поэтому он не найдет поддержки в армии. Как отмечали многие лично знавшие великого князя, он не отличался личной смелостью. Как подмечал Шавельский, «его решительность пропадала там, где ему начинала угрожать серьезная опасность… Он ни за что не принял бы участия ни в каком перевороте, если бы предприятие угрожало его жизни и не имело абсолютных шансов на успех»[1422].
Любезно откланялись, обменявшись рукопожатиями, и Хатисов отправил Львову телеграмму: «Госпиталь не может быть открыт». Вариант с заменой Николая II на его дядю земгоровцы сдавали в архив. А Николай Николаевич позднее будет считать свой отказ возглавить переворот ошибкой. Мысль поставить в известность о заговоре своего венценосного племянника ему в голову даже не приходила.
В ряде отечественных исторических работ со ссылкой на Мельгунова весь эпизод с контактами Хатисова с Николаем Николаевичем объявляется более поздней фальсификацией, поскольку последнего якобы в указанное время не было на Кавказе[1423]. Здесь явное недоразумение: Мельгунов отрицал присутствие в Тифлисе Николая Михайловича (который, как мы сами знаем, двигался из Петрограда в Киев), а вовсе не Николая Николаевича[1424], а сам эпизод под сомнение не ставил.
Регентство Николая Николаевича было популярной идеей и в августейшем семействе. Французский посол Палеолог, имевший всегда информацию из первых рук, 5 января 1917 года записал в дневнике: «Несколько великих князей, в числе которых мне называют трех сыновей великой княгини Марии Павловны: Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше ни меньше, как о том, чтобы спасти царизм путем дворцового переворота. С помощью четырех гвардейских полков, преданность которых уже поколеблена, они двинутся ночью на Царское Село; захватят царя и царицу; императору докажут необходимость отречься от престола; императрицу заточат в монастырь; затем объявят царем наследника Алексея под регентством великого князя Николая Николаевича»[1425]. По сведениям Палеолога, предполагалось задействовать Павловский, Преображенский и Измайловский полки, а также гвардейских казаков и эскадрон императорского гусарского полка, входившего в состав гарнизона Царского Села.
Любопытен рассказ Шавельского об одной акции пасынка Николая Николаевича герцога Сергея Лейхтенбергского, который, судя по всему, и был источником информации для протопресвитера русской армии. В начале января герцог явился к командиру запасного батальона Преображенского полка полковнику Павленко для конфиденциального разговора. Тот, почуяв неладное, позвал соприсутствовать своего помощника полковника Приклонского. Не стесняясь присутствия третьего лица, Лейхтенбергский поинтересовался у Павленко, как батальон отнесется к дворцовому перевороту. На недоуменный вопрос Павленко о том, что конкретно имеется в виду, последовал ответ:
— Ну… если на царский престол будет возведен вместо нынешнего Государя один из великих князей.
Павленко отказался продолжать разговор, а после ухода герцога полковники написали рапорт, который, однако, остался без движения[1426].
В разговорах о госперевороте с готовностью принимал участие и великий князь Гавриил Константинович. В начале января за обеденным столом у крупного предпринимателя Богданова в присутствии бизнесмена Путилова, графа Капниста и других свободно рассуждали о низвержении царя и передаче короны Алексею под регентством Николая Николаевича. Гавриил Константинович обещал довести это мнение до своих родственников, вовсе не имея в виду царя. Еще через несколько дней на обеде у любовницы великого князя Гавриила с участием Бориса Владимировича, Игоря Константиновича, Путилова, нескольких гвардейских офицеров также под парами шампанского обсуждали, на какие полки можно будет опереться, когда дело дойдет до решительных действий. И все это в присутствии цыган и домашней прислуги.
Свой вклад в кампанию разоблачения темных сил у трона вносили даже родной брат царя Михаил и его мать — императрица Мария Федоровна, которые занимали сторону не Николая II, а других своих родственников.
3 января 1917 года Михаил Александрович неожиданно приехал к Родзянко в его дом на Фурштадтсткой, 20 (сам спикер относит это событие к 8 января, но здесь я склонен полагаться не на его мемуары, а на дневник Глинки). По словам главы думского аппарата, великий князь «спросил Родзянко, как он полагает, будет ли революция, на что он ответил, что ее не будет, но что положение серьезно и что необходимо принять меры к замене правительства лицами общественного доверия, которые примут на себя эти обязанности, когда будут устранены безответственные влияния. На вопрос, кто же может быть во главе, Родзянко ответил, что указывают на него, Родзянко, и что он не сочтет возможным отказаться, если условия, указанные выше, будут выполнены»[1427]. Председатель Думы все еще верил в свою выдающуюся историческую роль. А Михаил Александрович жаловался Родзянко: «Вся семья сознает, насколько вредна Александра Федоровна. Брата и ее окружают только изменники. Все порядочные люди ушли». Разговор продолжался более часа. Михаил обещал поспособствовать, чтобы «Александра Федоровна с присными была удалена»[1428].
Вдовствующая императрица выговаривала царю за высылку Дмитрия и резолюцию на коллективном послании родни: «Я уверена, что ты сам чувствуешь, что твой резкий ответ семейству глубоко их оскорбил, т. к. ты совершенно незаслуженно бросил в их адрес ужасные обвинения… Это так не похоже на тебя с твоим добрым сердцем поступать подобным образом. Это причинило мне много боли»[1429]. Даже мать была против сына.
В феврале 1917 года у Николая II было несколько встреч с великими князьями, которые носили, в основном, деловой характер. Кирилл Владимирович докладывал о результатах поездки на Мурман и в Архангельск. Георгий Михайлович поведал о трехмесячной инспекционной поездке по фронтам, Павел Александрович — об инспекции войск гвардии. Иной характер носила встреча с Александром Михайловичем, который 10 февраля вновь пробился в Александровский дворец, где говорил с Александрой Федоровной в присутствии императора на обычные темы о необходимости удаления царицы от государственных дел и создания ответственного кабинета. По итогам разговора он отправил весьма красноречивое письмо конечно же Николаю Михайловичу в Грушевку: «Говорил я долго, полтора часа, затронул положительно все вопросы, на все встречал ее возражения, не выдерживающие ни малейшей критики; она находится в полнейшем и неизлечимом заблуждении, главные ее аргументы были, что надо всех привести в порядок, всех поставить на свое место, что суются не в свое дело, что надо терпение, дать настоящему правительству время и все в этом роде». После ледяного прощания великий князь прошел к Николаю и пришел к убеждению, что «он находится под ее влиянием вполне и безнадежно».
Александр Михайлович приходил к выводу о том, что «вопрос стоит так: или сидеть сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв героические меры… Первый раз приходится думать, как далеко связывает данная присяга… Миша тоже не видит никакого выхода кроме высылки ее в Ливадию, но вопрос, как это сделать, он никогда на это не решится, да и она не поедет… Говорить можно с людьми нормальными, а с такими, у которых чего-то не хватает и, при этом, главного — здравого смысла, невозможно… В морском уставе, который, как ты знаешь, весьма строгий, и командиру дана власть самодержца, есть статья, что если командир сойдет с ума, то офицеры могут его арестовать, причем это обставлено кое-какими формальностями, вот Россия находится сегодня в состоянии корабля, которым командует сумасшедший»[1430].
Феликс Юсупов в письме в тому же Николаю Михайловичу от 14 февраля высказался за то, чтобы императрица Мария Федоровна приехала в Ставку и там «вместе с Алексеевым и Гурко прямо потребовала, чтобы арестовали Протопопова, Щегловитова, Аню, и Ал. Фед. отправили бы в Ливадию. Только такая мера может еще спасти, если только уже не поздно. Я уверен, что пассивное отношение Государя ко всему, что происходит, является результатом лечения его Бадмаевым. Есть такие травы, которые действуют постепенно и доводят человека до полного кретинизма»[1431].
Знал ли Николай (да и спецслужбы) в полной мере о подлинных настроениях в семье, о готовившихся заговорах? А если знал, почему не реагировал жестким образом или не шел навстречу пожеланиям родственников?
Есть все сведения о том, что Николай был достаточно хорошо информирован о планах семейства. О них ему регулярно докладывал Протопопов. Генерал Белецкий даже начал расследование «великокняжеского заговора» в связи со следствием, которое он производил по делу об убийстве Распутина. В январе 1917 года Белецкий консультировался по этому поводу с Воейковым, поскольку речь шла о физической безопасности царской семьи. В результате этого разговора к расследованию был подключен и жандармский полковник Невдахов, незадолго до этого сменивший Спиридовича в должности начальника личной охраны семьи Николая. Однако следствие велось крайне вяло, что было не удивительно, учитывая закрытость высших сфер для спецслужб. В то же время известно, что даже великий князь Павел Александрович информировал племянника о возможном заговоре в гвардейских частях Петрограда[1432].
[1412] Родзянко М. В. Крушение империи. С. 201–202.
[1413] Княгиня Ольга Палей. Воспоминания о России. С. 19–20; Воспоминания великой княгини Марии Павловны. С. 239; Великий князь Андрей Владимирович. Дневники. С. 325–327.
[1414] Мосолов А. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. С. 102.
[1415] Великий князь Николай Михайлович. Записки // Гибель монархии. С. 71.
[1416] Великий князь Андрей Владимирович. Дневники. С. 324.
[1417] Великий князь Николай Михайлович. Записки. С. 71.
[1418] Там же.
[1419] Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 145–146.
[1420] Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция. С. 450.
[1421] Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. М.-Жуковский, 2006. С. 410.
[1422] Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. С. 111, 113.
[1423] Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. С. 55; Емельянов Ю. Н. Что мог знать С. П. Мельгунов о дворцовых и военных заговорах. Предисловие // Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 12–13.
[1424] Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 148.
[1425] Палеолог М. Дневник посла. С. 668.
[1426] Шавельский Г. Воспоминания последнего пресвитера русской армии и флота. Т. 1. С. 27.
[1427] Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. С. 174.
[1428] Родзянко М. В. Крушение империи. С. 204.
[1429] Кудрина Ю. В. Мать и сын. Императрица Мария Федоровна и император Николай II. М., 2004. С. 95.
[1430] РГИА. Ф. 549. On. 1. Д. 1067. Л. 2-4об.
[1431] Цит. по: Боханов А. Н. Сумерки монархии. М., 1993. С. 254.
[1432] История государственной охраны. Собственная Его Императорского Величества охрана. 1881–1917. М., 2006. С. 418.