Поэт Александр Блок на основании сведений, почерпнутых в ходе работы в Чрезвычайной комиссии Временного правительства по расследованию преступлений старого режима, приходил к выводу: «Гучков надеялся, что армия, за малыми исключениями, встанет на сторону переворота, сопровождаемого террористическим актом (как лейб-кампанцы XVHI века или студент с бомбой), но не стихийного и не анархического, а переворота, подобного заговору декабристов»[1462]. Нельзя сказать, что надежды Гучкова и других заговорщиков сыграть на антицарских настроениях в армейских верхах были совсем уж безосновательными. Они сами уже были в этих верхах. А политические взгляды в военной элите были разные, как и отношение к Николаю II. «Одни, большей частью чины Генерального штаба, были настроены либерально, — подмечал Спиридович. — Они симпатизировали Государственной думе, считали необходимым введение конституции. В их глазах Государь был лишь полковником, не окончившим Академию Генерального штаба и потому непригодным быть Верховным главнокомандующим… Другая часть штабного офицерства и генералитета была предана царю беззаветно, без критики и рассуждений»[1463].
Ключевой фигурой в армии был, несомненно, Михаил Алексеев, которого не без оснований называли «фактическим Верховным главнокомандующим». Николай всецело доверял ему в вопросах управления войсками, часами выслушивая его обстоятельные доклады и, как правило, соглашаясь с предлагавшимися решениями. Внешне Алексеев был абсолютно лоялен. Однако это был скорее тот тихий омут, в котором водились черти.
Даже если бы Алексеев не хотел заниматься политикой, он втягивался в нее самой логикой событий. И его целенаправленно втягивали. Ставка была нервным узлом не только армии, но и всей страны, и она всегда была полна приезжими из столиц. Михаил Лемке, чьи дневники являются одним из самых откровенных источников о внутренней жизни Верховного главнокомандования, фиксировал: «Поливанов, приезжая в Ставку, был у Алексеева, они в хороших отношениях. Да и все министры, приезжая, бывают у нач. штаба; каждому из них, помимо разнообразного дела, хочется увидеть человека, который играет такую большую роль… К нач. штаба обращаются разные высокопоставленные лица с просьбами взять на себя и то, и се, чтобы привести в порядок страну. Например, Родзянко просил его взяться за урегулирование вопроса о перевозке грузов. И постепенно, видя, что положение его крепнет, Алексеев делается смелее и входит в навязываемую ему роль особого министра с громадной компетенцией, но без портфеля»[1464].
Алексеев охотно шел на контакт с руководителями Думы, Замгора, ЦВПК, считая опору на них важным условием укрепления фронта. К нему зачастили оппозиционные лидеры, не без оснований чувствовавшие идеологическую близость с начальником штаба. «Постоянные личные и письменные сношения с Родзянкой, Гучковым, Поливановым и другими «общественными» деятелями, скоро натолкнули его на политическую деятельность, — свидетельствовал министр торговли и промышленности князь Шаховской. — Он увлекся войной внутренней, между тем как он был призван Монархом исключительно для войны внешней… Он очевидно верил своим либеральным единомышленникам, стремившимся дискредитировать монарха. Благодаря этому он чрезвычайно быстро приобрел авторитет и доверие в революционно настроенных сферах»[1465]. При этом человек, располагавший поистине диктаторскими полномочиями, чувствовал шаткость своего положения. «И он убежден, что, если к весне 1916 г. дела поправятся, его удалят, чтобы дать закончить войну людям из «своих»[1466], — записал Лемке в 1915 году. Не думаю, что через год Алексеев чувствовал иначе.
Перед императором Алексеев, естественно, не излагал свои политические взгляды. Но в частном порядке позволял себе высказывания и действия, которые трудно назвать верноподданническими. Так, приехавшего к нему по земгоровским делам кадета Демидова он весьма обрадовал своей оценкой государственной власти: «Это не люди — это сумасшедшие куклы, которые решительно ничего не понимают… Никогда не думал, что такая страна, как Россия, может иметь такое правительство, как министерство Горемыкина. А придворные сферы? — Генерал безнадежно махнул рукой»[1467]. Лемке суммировал политическое кредо начальника штаба: «Как умный человек Алексеев отнюдь не разделяет курс современной реакционной политики, чувствует основные ошибки правительства и ясно видит, что царь окружен людьми совершенно лишенными здравого смысла и чести, но зато преисполненными планами устройства личной своей судьбы»[1468]. Справедливости ради заметим, что в последние годы царствования Николай был окружен, по большей части, именно Алексеевым и его людьми, поскольку месяцами жил в Могилеве.
Алексеев в полной мере разделял предубеждения общества против «темных сил», включая и Александру Федоровну. Это находило и вполне наглядное выражение, когда императрица появлялась в Ставке. Вырубова вспоминала: «Великие князья и чины штаба приглашались к завтраку, но великие князья часто «заболевали» и к завтраку не появлялись во время приезда ее величества; «заболевал» также генерал Алексеев. Государь не хотел замечать их отсутствия. Государыня же мучилась, не зная, что предпринять»[1469].
Деникин специально расспрашивал Алексеева о его отношении к императрице. Тот поведал, что она однажды после официального обеда взяла его под руку на прогулке и попыталась заручиться согласием Алексеева на посещение Ставки Распутиным, утверждая, что старец — чудный и святой, но оклеветанный человек. «Алексеев сухо ответил, что для него это вопрос давно решенный. И что если Распутин появится в Ставке, он немедленно оставит пост начальника штаба.
— Это ваше окончательное решение?
— Да, несомненно.
Императрица резко оборвала разговор и ушла, не простившись с Алексеевым. Этот разговор, по словам Михаила Васильевича, повлиял на ухудшение отношения к нему Государя». На прямой вопрос Деникина, были ли у Алексеева какие-либо сведения об измене Александры Федоровны, он ответил: «При разборе бумаг императрицы нашли у нее карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась только в двух экземплярах — для меня и для Государя. Это произвело на меня удручающее впечатление. Мало ли кто мог воспользоваться ею»[1470]. Очевидно, что разбор бумаг царицы мог иметь место только после революции, а значит, до нее Алексеев, наиболее информированный человек в стране после императора, просто разделял распространенное мнение, не имея для этого фактических оснований.
В дни визитов Александры Федоровны никогда не оказывалось в Могилеве и супруги генерала Алексеева. Эта дама, словами Солженицына, «не выносила и самого Государя, говорила о нем с дрожью презрения как о лисьем хвосте, палаче, пробивателе лбов, отверженце природы, душевном калеке, духовном карлике, истукане, только и посланном для завершения всех гнусностей романовской династии, и что он Николай Последний. (С таким названием была в Европе издана и книжка, богато иллюстрированная.)»[1471].
Весьма определенные взгляды были и у адъютанта начальника штаба Сергея Крупина, с ним Алексеев гулял после завтрака и приглашал домой на чай: «Теперь он понял, что общество и правительство — два полюса, что в новейший период истории России был единственный момент, когда умное правительство, сохраняя свое внешнее достоинство, могло подать руку народу и создать страну, подобной которой не было бы в мире. Этого сделано не было, все упущено, правительство без созидающей власти, без творческой программы, но с большой злой волей; революция совершенно неизбежна, но она будет дика, стихийна, безуспешна, и мы снова будем жить по-свински»[1472]. А вот взгляды самого Лемке. «Царь немало мешает ему (Алексееву — В. Н.) в разработке стратегической стороны войны и внутренней организации армии, но все-таки кое-что М.В. удается отстоять от «вечного полковника», думающего, что командование батальоном Преображенского полка является достаточным цензом для полководца». Стремление императора ездить на фронт, чем не занимался его предшественник на посту Верховного Николай Николаевич, по мнению Лемке, «совершенно понятно для нынешней куклы, и было бы лучше, если б он поменьше носился, избавив боевые части от мирного лакейства»[1473]. И это пишет боец императорского идеологического фронта, военный цензор (!) и пиарщик (!!) Ставки.
Стоит ли удивляться, что в Могилеве шли откровенно нелояльные для трона разговоры. Причем участвовали в них даже многочисленные военные представители союзников, среди которых убежденность в зловредности темных сил была полной. «Их было множество: генерал Вильямс со штабом от Англии, генерал Жанен от Франции, генерал Риккель — бельгиец, а также итальянские, сербские, японские генералы и офицеры, — делилась впечатлениями Вырубова. — Как-то раз после завтрака все они и наши генералы и офицеры штаба толпились в саду, пока Их Величества совершали «сербль», разговаривая с приглашенными. Сзади меня иностранные офицеры, громко разговаривая, обзывали государыню обидными словами и во всеуслышанье делали замечания: «Вот она снова приехала к мужу передать последние приказания Распутина». «Свита, — говорит другой, — ненавидит, когда она приезжает, ее приезд обозначает перемену в правительстве», и т. д. Я отошла, мне стало почти дурно»[1474].
Дух заговора начал витать в Ставке с первых же месяцев после появления там Алексеева. Лемке со ссылкой на столь информированного человека, как генерал-квартирмейстер Михаил Пустовойтенко, собственные наблюдения и данные перлюстрированной им корреспонденции 9 ноября 1915 года записал в своем дневнике: «Вчера Пустовойтенко сказал мне: «Я уверен, что в конце концов Алексеев будет просто диктатором». Не думаю, чтобы это было обронено так себе. Очевидно, что-то зреет… Недаром есть такие приезжающие, о цели появления которых ничего не удается узнать, а часто даже и фамилий их не установишь. Да, около Алексеева есть несколько человек, которые исполняют каждое его приказание, включительно до ареста в Могилевском дворце. Имею основания думать, что Алексеев долго не выдержит своей роли около набитого дурака и мерзавца, у него есть что-то связывающее его с генералом Крымовым, именно на почве политической, хотя и очень скрываемой деятельности»[1475].
Когда еще не оправившийся от отравления Гучков в начале 1916 года телеграммой просил Алексеева принять Коновалова в качестве его заместителя по ЦВПК для важного разговора, тот туг же ответил, что будет очень рад встрече. И встреча состоялась. В январе 1916 года длительные разговоры с Алексеевым вели князь Львов и Челноков, приглашенные в Ставку на совещание по продовольственному снабжению армии. Свидетельство этому можно найти даже в переписке Николая II, который 14 января сообщал жене: «Бедный Алексеев просидел с ними вчера вечером с 9 до 12 час. И сегодня опять»[1476]. О контактах Львова с Алексеевым было известно в масонских кругах, причем гораздо больше, чем императору. Гальперн свидетельствовал: «Помню, разные члены Верховного Совета, главным образом, Некрасов, делали целый ряд сообщений — о переговорах ГЕ. Львова с генералом Алексеевым в Ставке относительно ареста царя»[1477].
В февральском письме Родзянко начальник штаба писал о «нездоровье» армии, особенно в штабных структурах, где царят «роскошь и эпикурейство» (встают в 11 часов, пьют, играют в карты — «это не война, а разврат»), которые требуется выкорчевать с корнем[1478]. Алексеев подпитывал оппозицию столь ей необходимой свежайшей и совершенно достоверной информацией о безобразиях в армии, а общественные деятели снабжали его новейшими политическими слухами и «точной информацией из столицы» по поводу царящей там измены.
Лемке, который позднее примкнет и к Временному правительству, и вступит в партию большевиков, 12 февраля 1916 года опять заносит в дневник: «Меня ужасно занимает вопрос о зреющем заговоре. Но узнать что-то определенное не удается. По некоторым обмолвкам Пустовойтенка мне начинает казаться, что между Гучковым, Коноваловым, Крымовым и Алексеевым зреет какая-то конспирация, какой-то заговор, которому не чужд и Михаил Саввич (Пустовойтенко — В. Н.), а также еще кое-кто»[1479]. В марте Алексеев в беседе с Пустовойтенко и Лемке нарисовал поистине апокалиптическую картину состоянии армии и страны: «Вот вижу, знаю, что война кончится нашим поражением… Страна должна испытать всю горечь своего падения и подняться из него рукой Божьей помощи… С такой армией в ее целом можно только погибать… Россия кончит крахом, оглянется, встанет на все свои четыре медвежьи лапы и пойдет ломать»[1480]. Вряд ли это те мысли, которые ожидаешь услышать из уст «фактического Верховного главнокомандующего».
Историк Олег Айрапетов обнаружил в отделе рукописей Российской Государственной библиотеки интереснейший документ, написанный рукой Алексеева весной-летом 1917 года. Он содержит характеристику некоего «N». N человек пассивных качеств и лишенный энергии. Ему недостает смелости и доверия, чтобы искать достойного человека. Приходится постоянно опасаться, чтобы влияния над ним не захватил кто-либо назойливый и развязный.
Слишком доверяет чужим побуждениям, он не доверяет достаточно своему уму и сердцу.
Притворство и неискренность. Что положило начало этому? Она — неискрен<ость> — развивалась все больше, пока не сделалась господствующей чертой характера.
Ум.
Ему не хватает силы ума, чтобы настойчиво искать правду; твердости, чтобы осуществить свои решения, несмотря на все препятствия, и сгибать волю несогласных. Его доброта вырождается в слабость, и она принуждает прибегать к хитрости и лукавству, чтобы приводить в исполнение свои намерения. Ему б<ыть> м<ожет>, вообще не хватает глубокого чувства и способности к продолжительным привязанностям. Боязнь воли. Несчастная привычка держаться настороже. Атрофия воли.
Воля покоряет у него все.
Умение владеть собою, командовать своими настроениями.
Искусство властвовать над людьми.
Чувствительное сердце.
У него было слабо то, что делает человека ярким и сильным.
В его поступках не было логики, которая всегда проникает [в] поступки цельного человека.
Жертва постоянных колебаний и не покидавшей его нерешительности.
Скрытность, лицемерие. Люди, хорошо его знающие, боятся ему довериться.
[1462] Блок А. Последние дни императорской власти. М., 2005. С. 40.
[1463] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 640.
[1464] Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. 1914–1915. Мн., 2003. С. 215, 280.
[1465] Шаховской В. Sic transit gloria mundi. Париж, 1951. С. 182–183.
[1466] Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. 1914–1915. С. 195.
[1467] Цит. по: Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 134.
[1468] Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. 1914–1915. С. 194.
[1469] Фрейлина ее Величества Анна Вырубова. С. 264.
[1470] Деникин А. И. Очерки русской смуты. С. 34–35, 16–17.
[1471] Солженицын А. И. Наконец-то революция: Из «Красного Колеса». М.-Екатеринбург, 2008. С. 64.
[1472] Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. 1914–1915. С. 202.
[1473] Там же. С. 186. 274.
[1474] Фрейлина ее Величества Анна Вырубова. С. 262.
[1475] Там же. С. 282.
[1476] Переписка Николая и Александры Романовых. Том. IV. М.-Л., 1926. С. 57.
[1477] Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М., 1990.
[1478] Лемке М. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 — 2 июля 1916). Пг., 1920. С. 545, 550.
[1479] Там же. С. 545.
[1480] Там же. С. 648–650.