Ловкий и бывалый сибирский мужик, который умел блестяще играть на человеческих слабостях и религиозно-мистических струнах, протоптал тропу к сердцу Александры Федоровны. Великая княгиня Мария Павловна-младшая, которую трудно заподозрить в симпатиях к императрице, исчерпывающе опишет ситуацию: «По существу, несмотря на злые сплетни, присутствие и власть Распутина при дворе объяснялись очень просто. Императрица, обожавшая сына, прекрасно знала, что гемофилия, которой он болен с рождения, неизлечима. С годами ему становилось хуже и хуже. Внутренние кровотечения учащались; любой, даже самый слабый ушиб мог привести его к смерти, и каждый новый приступ причинял несчастному ребенку невыносимые страдания. И эти страдания мог облегчить только один Распутин. Таким образом, нет ничего странного в том, что императрица видела в Распутине свою единственную надежду и спасение. Дни в Александровском дворце проходили в тоске и печали. Нервы императрицы расшатались от постоянной тревоги, и она превратилась в больную женщину. Неудивительно, что Распутин приобрел для нее такое огромное значение — ведь она жила в ненормальных условиях, приговорив себя к одиночеству в четырех стенах детской, где в кроватке мучился ее единственный сын»[1247]. Распутину, вероятно, силой внушения, гипноза, которым он владел, удавалось облегчать мучения маленького цесаревича.
Подтверждение лекарских способностей Распутина находим в записках сестры Николая II великой княгини Ольги Александровны: «Бедный малыш лежал в страшных мучениях, с темными кругами под глазами, весь скрюченный, со страшно распухшей ножкой. Доктора просто ничем не могли помочь. Они выглядели более напуганными, чем любой из нас, и все время перешептывались. Врачи не знали, что делать, проходил час за часом, и они потеряли надежду… Затем Аликс послала в Петербург за Распутиным. Он прибыл во дворец около полуночи или даже позднее… Рано утром Аликс позвала меня в комнату Алексея. Я просто не поверила своим глазам. Малыш был не просто жив, он был здоров. Он сидел в кроватке, лихорадка прошла, опухоли на ноге не было и в помине… Я видела собственными глазами, и неоднократно, чудотворную силу его воздействия. Я также знаю, что самые знаменитые врачи того времени вынуждены были признать это. Профессор Федоров, лечащий врач Алексея, выдающийся специалист в своей области, также рассказывал мне о подобных случаях; однако все врачи очень не любили Распутина»[1248]. Александра Федоровна ни за что на свете не согласилась бы отпустить от себя свою единственную надежду. И не случайно, что все люди, которые обрушивались на Распутина, стали восприниматься как враги.
Распутин в политику поначалу вообще не вмешивался, и его персона не была политической проблемой, хотя посвященные предупреждали венценосную чету о репутационном ущербе от контактов со столь нечистоплотным персонажем. Положение поменялось с начала 1911 года, когда либерально-олигархическая пресса начала соответствующую кампанию. «В газетах все чаще и чаще стало упоминаться имя Распутина, сопровождаемое всякими намеками на его близость ко двору, на его влияние при тех или иных назначениях, в особенности по Духовному ведомству», — замечал Коковцов. «Речь» и «Русское слово» наполнились пикантными подробностями о поездках различных петербургских дам в родное село Распутина Покровское, о близости к нему высших сановников. С газетных страниц истории перекочевали на думскую трибуну, где с выражением зачитывались депутатами-социалистами, а также Милюковым и другими кадетами. Настоящей бомбой стали отпечатанные на гектографе и распространенные по столицам в конце 1911 года копии писем Александры Федоровны и великих книжен к Распутину, которые давали повод для самых смелых пересудов. Коковцов и его министр внутренних дел Макаров не сомневались, что источником информации был ушедший с поста спикера и начавший вендетту с властью Гучков (да тот и сам это не сильно скрывал). При этом «мы оба высказали предположение, что письма апокрифичны и распространяются с явным намерением подорвать престиж Верховной власти, и что мы бессильны предпринять какие бы то ни было меры, так как они распространяются не в печатном виде, и сама публика наша оказывает им любезный прием, будучи столь падкой на всякую сенсацию»[1249].
В конце января 1912 года Макаров получил резкую записку от царя с требованием принять решительные меры, чтобы обуздать печать и запретить газетам полоскать императорскую фамилию в связи с Распутиным. Кабинет попытался спустить вопрос на тормозах, доказать невозможность заткнуть извержения прессы и предпочтительность прекращения контактов царской семьи с мужиком. С соответствующим докладом и сам Коковцов отправился к Николаю, который выслушал его с явным неудовольствием. «Государь сказал мне, что он очень дорожит такой откровенностью, но должен сказать мне, что лично почти не знает «этого мужичка» и видел его мельком, кажется, не более двух-трех раз и притом на очень больших расстояниях времени. На этом и кончилась наша беседа, и более я ни разу не имел случая говорить с Государем о Распутине»[1250]. Именно с неспособностью положить конец шуму, связанному с Распутиным, сам Коковцов связывал свою отставку и назначение Ивана Горемыкина.
Новый премьер к «старцу» относился философски. Когда только что ставший министром торговли и промышленности князь Всеволод Шаховской, который тоже считался ставленником Распутина, получил от последнего неожиданную просьбу о встрече, он счел нужным посоветоваться с председателем правительства, для чего отправился к нему на квартиру. «Со свойственным Ивану Логиновичу спокойствием он, посмотрев на меня, спросил: «А скажите мне, князь, мало вы прохвостов принимаете в своем кабинете?»
Не дождавшись от меня ответа, он продолжал: «А скажите мне, что от вас убудет, если вы примите одним прохвостом больше?»
Далее, после паузы он дал мне уже более определенные пояснения своей мысли. С его точки зрения, правильная политика по отношении к Распутину заключается в том, чтобы, по возможности, «придавать ему меньшее значение». Чем больше ополчаться против него, чем больше объявлять ему войну, тем больше это породит возвышение его»[1251]. Тем не менее, Горемыкин стал первым премьером, кого стоустая молва объявила креатурой Распутина. И так будет с каждым последующим назначенцем, который не устроит прогрессивную общественность.
Публичную кампанию разоблачений «грязного Гришки» начал все тот же Гучков. 9 марта 1912 года при обсуждении сметы Синода он вопрошал в стенах Государственной думы: «Какими путями достиг этот человек этой центральной позиции, захватив такое влияние, под которым склоняются внешние носители государственной и церковной власти? Вдумайтесь только, кто же хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собой и смену направлений, и смену лиц, падение одних, возвышение других?.. Но Григорий Распутин не одинок: разве за его спиной не стоит целая банда, пестрая и неожиданная компания, взявшая на откуп и его личность, и его чары?»[1252]. Именно это заявление Гучкова выплеснуло обсуждение темы «темных сил» в политическое пространство, на него ссылались как на безусловный факт.
Однако все, что говорилось о Распутине и царской семье до войны, померкнет перед тем, что станут обсуждать во время войны, особенно в ее наиболее тяжелые дни. Даже не его фигура, а его имя как символ аморальности власти все активнее поднималось на щит оппозицией. Да и сам «старец» давал для этого основания.
«Во время войны в Распутине произошли две перемены, — подмечал генерал Спиридович. — Во-первых, разными дельцами от банковских директоров до мелких спекулянтов он был вовлечен в проведение предприятий, связанных с войной, а во-вторых, он стал пить и безобразничать в публичных местах, чего раньше с ним не случалось»[1253]. Гуляли, не скрываясь, у него на квартире. Гуляли по ресторанам.
Константин Глобачев познакомился с Распутиным в 1915 году и по долгу службы глубоко проник в детали его жизни и деятельности: «Распутин жил со своей семьей, состоявшей из жены, двух дочерей и сына, в весьма скромной квартире во дворе дома № 64 по Гороховой улице… Ежедневно у дверей его квартиры по утрам толпился бедный люд, и каждому он давал пособия, кому рубль, кому два, а кому и три… В течение целого почти дня его посещали лица, принадлежавшие к разным слоям общества и разного служебного и общественного положения. Одни здесь бывали из-за личных симпатий к Распутину, другие — ища его протекции, а третьи — просто в надежде около него набить карман… Наиболее преданными его друзьями были женщины, — дамы-почитательницы, которые верили в него, как в святого… Не думаю, чтобы он отдавал предпочтение той или другой из его почитательниц; искренней любви ни к одной из его многочисленных любовниц у него не было. Его просто влекло к женскому телу чувство похоти и разврата. Часто, не довольствуясь окружавшим его добровольным гаремом, он пользовался обыкновенными уличными проститутками»[1254].
В результате буйного распутинского разгула имена дам света сплетались в один клубок с безымянными падшими женщинами, порождая все более чудовищные разговоры о разврате на самом верху, в центре которых неизменно оказывалась ближайшая подруга императрицы фрейлина Анна Вырубова, а то и сама Александра Федоровна. И все это происходило, в описании оппозиции, под сенью германского Генштаба. Георгий Катков замечал: «К обвинениям, выдвигавшимся против Распутина, неизменно примешивалось особое русское вранье — вид вдохновенной лжи, искажающей реальность так, чтобы она соответствовала определенным целям и расчетам — на безусловное доверие того, кого обманывают»[1255].
Историк Колоницкий справедливо замечает, что распутинская тема породила в предреволюционной России новый жанр — «политическую порнографию»: «Речь идет не только о популярности порнографических слухов, но и о появлении своеобразной субкультуры, оформлявшей эти слухи в виде текстов и изображений, и о возникновении своеобразного нелегального рынка, на котором спрос на подобные изображения и тексты, политически актуальные и непристойные одновременно, быстро удовлетворялся»[1256]. О супружеской измене Александры Федоровны и об оргиях во дворце слагали самые головокружительные истории. Царицу обвиняли также в совращении царевен, чьи спальни якобы регулярно посещал Распутин, и в «развращении» наследника. Утверждали даже, что великая княжна Татьяна забеременела от мужика[1257]. В фотоателье печатались всевозможные фотографии Распутина в окружении различных дам, среди которых сведущие «узнавали» императрицу, ее дочерей. Свободные художники не жалели фантазии в изготовлении порнографических картинок и открыток. Пишущие машинки в столицах с начала 1916 года перепечатывали «Святого черта» Иллиодора — бывшего соратника Распутина, успевшего с ним рассориться и бежать за границу, — который приводил с номерами и датами телеграммы весьма двусмысленного содержания, которыми якобы обменивались Распутин и Высокие Особы. В светских салонах переписывались порнографические стихи Мятлева. Тема была популярной и среди поэтов высокого полета. Игорь Северянин весьма красноречиво выражал господствовавшие в богеме настроения:
Между тем, сам характер общения между Распутиным и царской семьей конечно же исключал даже саму возможность чего-либо непристойного. Встречи проходили в Царском Селе. «Приводили его каким-нибудь боковым ходом, по маленькой лестнице, принимали не в большой приемной, а в кабинете Ее Величества, предварительно пройдя, по крайней мере, 40 постов полиции и охраны с записями, — вспоминала Вырубова. — Эта часовая беседа наделывала шуму на год среди придворных… Принимали его обыкновенно вечером, потому что это было единственное время, когда Государь был свободен. Алексей Николаевич приходил до сна в голубом халатике посидеть с родителями и повидать Григория Ефимовича. Все они по русскому обычаю 3 раза целовались и потом садились беседовать. Он им рассказывал про Сибирь и нужды крестьян, о своих странствиях. Их Величества всегда говорили о здоровье наследника и о заботах, которые в ту минуту их беспокоили». Вырубова утверждает, что Распутин приезжал в Царское 4–5 раз в год, а в 1916 году лично император видел его дважды[1259].
Глобачев, которому был известен каждый шаг и чих Распутина, свидетельствовал, что встречи были более частыми, порой раз или даже два раза в неделю, продолжались от получаса до часа. «Во дворец за последние два года Распутин ни разу не ездил. В Царское Село Распутин сначала ездил по железной дороге, а потом в его распоряжение был предоставлен один из автомобилей Охранного отделения; мера эта была вызвана заботой о его личной безопасности. На свидания с Распутиным Государыня всегда приезжала с наследником или с кем-либо из дочерей; иногда вместе с ним приезжал и Государь… По возвращении из Царского, почти как правило, Распутин отправлялся в компании кутить куда-либо в загородный ресторан. Отношения его к особам царской семьи, даже в моменты самого широкого разгула, были весьма корректны, и никогда не позволял он себе, ни при посторонних, отозваться о ком-либо из членов царской семьи непочтительно. Поэтому все рассказы о том, что Распутин называл Государя по имени или бравировал своими отношениями, или хвастал своим влиянием и т. п., — сплошной вымысел, имевший своей целью скомпрометировать царскую семью в глазах широких масс»[1260].
Но, может, преданная фрейлина и начальник охранки скрывали зловещую истину? Вскрыть эту истину призвана была Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, где «дело Распутина» вел следователь по фамилии (еще одна ирония судьбы) Романов. Помимо прочего, следствие установило, что Распутин при поездках в Царское «не был ни пьян, ни распущен. Там он говорил о Боге и нуждах народных». Он не был самоубийцей, чтобы непочтительно вести себя перед венценосцами. Об интимных связях Распутина с императрицей Романов отзывался как о «гнусной легенде», как о «нелепости, которую стыдно даже опровергать». Телеграммы из «Святого черта» оказались сплошь подложными[1261]. Вырубову Временное правительство отправит в Петропавловскую крепость, где персонал и солдаты подвергнут ее всесторонним экзекуциям и исследованиям. Помимо прочего, установят, что она… девственница.
Знали ли император и его супруга о загулах и развратном поведении Распутина? А если знали, то как могли терпеть подле себя и своих детей подобного человека? Конечно, все слухи до них доходили, но они им не верили. «Никто никогда не мог поколебать их доверия, хотя все враждебные газетные статьи им приносились, и все старались им доказать, что он дурной человек. Ответ был один: «Его ненавидят, потому что мы его любим»[1262], — подтверждала Вырубова.
Но насколько сильным было политическое влияние Распутина? Очевидно, что оно было и, скорее всего, возрастало. Тот же Спиридович фиксировал: «Годы войны развили его политически. Теперь он не только слушал, как бывало, а спорил и указывал»[1263]. Его политическая роль росла и в связи с тем, что к Александре Федоровне в периоды отсутствия императора, возглавившего Ставку, стали все чаще обращаться по различным государственным вопросам.
У меня нет сомнений, что Александра верила в пророческий дар откровения Распутина. Я склонен согласиться с Эдвардом Радзинским, который пишет: «Незаметно из «чтеца» ее желаний, из условного персонажа, которым она заклинала мужа, он начинает превращаться в ее истинного советчика. Рожденный ее фантазией провидец становится реальностью. Мужик начинает обретать самостоятельность и уже сам диктует ей свои мысли»[1264]. Но насколько Распутин — самостоятельно или через императрицу — мог влиять на реальный политический процесс и его основного творца — Николая II?
Основной инсайдерской информацией поделится Протопопов, когда его станет допрашивать Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, перед которой он будет разыгрывать роль главного разоблачителя черных сил и Распутина. «Все мы думали, что он имеет силу через Вырубову и царицу. Только в течение октября и ноября стало выясняться его влияние на царя непосредственно… Царя звал папой. Царицу мамой. Говорил всем «ты». Забота и внимание к нему со стороны царицы было особое: его рубашки были ею вышиты, шелковые, крест был золотой на золотой цепи, и застежка была с буквой Государя. Разговор Распутина с царем и царицею был твердый, уверенный». Правда, Протопопов тут же оговаривался: «Я никогда их вместе не видал»[1265].
Александра Федоровна реально подвигала мужа учитывать мнение Распутина. «Слушайся нашего Друга, верь ему, его сердцу дороги интересы России и твои», — писала она царю. Или позднее: «Не забудь держать при себе икону нашего Друга как благословение для ближайшего наступления»[1266].
Полагаю, самого Николая не надо было долго уговаривать встречаться с Распутиным. Император как-то поделился с Дедюлиным: «Он просто добрый, религиозный, прямодушный русский человек. Когда тревоги или сомнения одолевают меня, я люблю поговорить с ним и неизменно чувствую себя потом спокойно»[1267]. В то же время из переписки очевидно, что Николай порой скептически относился к советам Друга и к его святости, уважая, однако, чувства жены. А сама она порой стеснялась своей навязчивости в связи с Распутиным. Вот, например: «Не сочти меня помешанной за мою бутылочку, но наш Друг прислал ей (Вырубовой — В. Н.) вина со своих именин, и все мы выпили по глотку, а это я отлила для тебя, — кажется, мадера. Я проглотила Ему в угоду (как лекарство), ты сделай то же, пожалуйста, хотя бы тебе и не понравилось…»[1268]. Николай — совсем не чуждый мистицизма — воспринимал Распутина, похоже, в том же качестве, в котором, скажем, Рональд Рейган или Борис Ельцин воспринимали свои астрологические службы. И, конечно, царь полагал это частным делом, которое никого не должно касаться. И он считался с женой. «Если бы Император был наделен менее глубоким религиозным чувством, то Он смог бы (если мы встанем на точку зрения обывателя) убедить свою супругу реже видеться с Распутиным, — подмечала фрейлина Александры Федоровны Юлия Ден. — Но Он не пытался вмешиваться в вопросы, имеющие отношение к религии, возможно, помня, с каким самоотвержением Она отказалась от веры своих отцов, прияв святое Православие — религию Своего Нареченного»[1269].
Следует также подчеркнуть, что и Александра Федоровна вовсе не являлась какой-то марионеткой в руках Распутина, у нее были и собственная повестка дня, и собственные убеждения. Внучка самой великой английской королевы, она генетически тянулась к политике, которая была у нее в крови, и, если бы не болезнь сына, предавалась бы ей куда более активно. А так в ее мыслях — и в переписке с мужем — здоровье детей, наследник, их температура занимают куда большее место, чем дела государства. В политику Александру, как и всю страну, втянула война. И скандальный шум вокруг ее имени. Когда Николай принял пост Главнокомандующего, императрица сразу же его уверила в своей способности влиять на Горемыкина и правительство: «Дружок, я здесь, не смейся над своей глупой, старой женушкой, но на мне надеты невидимые «брюки», и я смогу заставить старика быть энергичным. Говори мне, что делать, пользуйся мной, если я могу быть полезной. В такие времена Господь дает мне силы, потомучто наши души борются за правое дело против зла»[1270]. Император против этого не возражал. «Да, действительно, тебе надо быть моими глазами и ушами там, в столице, пока мне приходится сидеть здесь, — писал он из Ставки. — На твоей обязанности лежит поддерживать согласие и единение среди министров — этим ты приносишь огромную пользу мне и нашей стране!»[1271].
По своим взглядам царица была большей монархистской, нежели сам Николай. Дарование Основных Законов она продолжала считать ошибкой, которая осложняла жизнь и была способна создать большие проблемы наследнику. «Не забудь, что ты есть и должен оставаться самодержавным императором! Мы еще не подготовлены для конституционного правительства. Н. (великий князь Николай Николаевич — В. Н.) и Витте виноваты в том, что Дума существует, а тебе она принесла больше забот, чем радостей… Ради Бэби мы должны быть твердыми, иначе его наследие будет ужасным, а он с его характером не будет подчиняться другим, он сам будет господином»[1272].
Императрица была крайне оскорблена скандалом вокруг нее и Распутина. «Ее моральная чистота, ее понятие о престиже Царской власти и неприкосновенности ореола ее неизбежно влекли ее к тому, чтобы отнестись к этому не иначе, как с чувством величайшей остроты и даже обиды, — свидетельствовал Коковцов. — На ее верование в то, что каждому дано искать помощи от Бога там, где он может ее найти, на ее искание утешения в величайшем горе, которое постигло Государя и ее в неизлечимой болезни их Наследника, их единственного сына и продолжателя династии, на их надежду найти исцеление в чуде доступном только Богу, там, где наука открыто бессильна, — совершено, по ее понятию, самое грубое нападение, и святость их домашнего очага сделалась предметом пересуд печати и думской трибуны»[1273]. Своим либеральным хулителям она отвечала полной взаимностью. «Гучков очень болен; желаю ему отправиться на тот свет, ради блага твоего и всей России, — поэтому мое пожелание не греховно», — писала Александра мужу в начале 1916 года. В деятельности Земгора и ВПК она особого проку не видела, с большой ревностью относилась к их восхвалению в прессе и общественных кругах. «Ты не должен больше выражать им свою благодарность, нужно под каким-нибудь предлогом теперь же опубликовать сведения относительно всего, что ими делается и, главным образом, то, что ты, т. е. правительство, даете им средства, а они свободно растрачивают их — это твои деньги, а не их собственные»[1274], — не без оснований возмущалась императрица.
Какова была ее действительная роль в подборе и расстановке кадров, действительно ли она (а через нее Распутин) тасовали министерскую колоду? То, что Александра Федоровна постоянно крутила в голове и на бумаге кадровую колоду, сомнений никаких нет. В ее переписке с супругом мелькают десятки, если не сотни имен. И она откровенно говорит о причинах кадровых затруднений, главная из которых — низкое качество элиты. «Нет настоящих «джентльменов», — вот в чем беда — ни у кого нет приличного воспитания, внутреннего развития и принципов, — на которых можно было бы положиться»[1275]. Она вмешалась в конфликт между Горемыкиным и либеральными министрами на стороне премьера, заявив, что «лучше сменить бастующих министров, а не председателя, который еще великолепно будет служить, если ему в сотрудники дадут приличных, честных и благонамеренных людей»[1276]. Ей явно не импонировал великий князь Николай Николаевич и то, как он исполнял обязанности Верховного. И здесь ее взгляды совпадали с мнением Распутина (или наоборот).
Критерий отношения к «старцу» был очень важным в ее оценке того или иного политика. Вот как она делилась с мужем размышлениями по поводу возможного главы Синода: «Арсеньев из М. вопил против нашего Друга. Рогозин ненавидит нашего Друга. Кн. Урусов (я его не знаю) — знаком с нашим Другом, — о нем очень хорошо отзываются. У меня голова болит от охоты за людьми[1277]». Духовное ведомство и МВД, с которыми у Распутина случались наибольшие проблемы, вызывали интерес и императрицы, тогда как в дела, например, военного ведомства она практически не вмешивалась. Как не влияла она ни в малейшей степени на десятки назначений губернаторов, товарищей министров и так далее.
Многих людей Николай назначал и увольнял вопреки воле своей жены или мнению Распутина. Последний категорически был против увольнения Саблера; лоббировали на место Поливанова генерала Иванова, а вовсе не Шуваева; возражал против принятия Штюрмером портфеля министра иностранных дел. Были кандидатуры — например, главы МВД Хвостова, — которые Александра Федоровна была вынуждена проталкивать месяцами.
Ну а каков же вклад самого Распутина в формирование органов власти? Это вопрос считаемый. Биограф Николая II Александр Боханов насчитал 11 человек, которых современники и исследователи называли ставленниками Друга. «Из всех… одиннадцати человек, помимо Тобольского губернатора, к разряду распутинских выдвиженцев, да и то с оговорками, можно отнести лишь князя Н. Д. Жевахова и Н. П. Раева. Остальные в разной степени стремились управлять влиянием самого Распутина и конечно же не были пешкой в его руках»[1278]. Действительно все те, кому приписывалась (а порой и реально осуществлялась) протекция Распутина — Штюрмер, Хвостов, Протопопов, Шаховской — были состоявшимися и опытными политиками, которым, наоборот, не составляло большого труда сделать Распутина своей пешкой. Ясно, кто и кого использовал в своих целях.
А некоторые из протеже Распутина чуть не лишили его жизни. Как тот же Хвостов, который «заказал» его некоему Ржевскому, из-за чего вышел большой скандал, закончившийся отставкой главы МВД и извинениями царицы перед мужем за неудачно предложенную кандидатуру. Исключением стали Раев и князь Жевахов, взлетевшие к руководству Синода с подачи Друга со средних чиновничьих должностей. «Если Распутин и играл какую-либо роль при Дворе, то очень небольшую и ни в малейшей степени не сравнимую с той, которую играли высшие чиновники»[1279], — справедливо замечал Алексей Васильев.
[1247] Воспоминания великой княгини Марии Павловны. С. 215.
[1248] Цит. по: Кудрина Ю. В. Мать и сын. Императрица Мария Федоровна и император Николай II. М., 2004. С. 51. 66.
[1249] Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Кн. 2. С. 17–18.
[1250] Там же. С. 35.
[1251] Шаховской В. Sic transit gloria mundi. Париж, 1951. С. 117–118.
[1252] Цит. по: Боханов А. Н. Сумерки монархии. М., 1993. С. 127.
[1253] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция (1914–1917). Мн… 2004. С. 85.
[1254] Глобачев К. И. Правда о русской революции. С. 81.
[1255] Катков Г. М. Февральская революция. М., 2006. С. 229.
[1256] Колоницкий Б. «Трагическая эротика». С. 354.
[1257] Он же. Слухи об императрице Александре Федоровне и массовая культура // Вестник истории, литературы, искусства. Альманах. Т. 3. М., 2006. С. 370.
[1259] Фрейлина ее Величества Анна Вырубова. С. 277.
[1260] Глобачев К. И. Правда о русской революции. С. 86.
[1261] Романов А. Ф. Император Николай II и Его Правительство (по данным Чрезвычайной следственной комиссии // Русская летопись. Кн. II. С. 1–38.
[1262] Фрейлина ее Величества Анна Вырубова. С. 278.
[1263] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 352
[1264] Радзинский Э. Распутин: жизнь и смерть. М., 2000. С. 350.
[1265] Протопопов А. Д. Показания // Гибель монархии. С. 357, 360.
[1266] Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915. Т. 111. М., 1923. С. 200; Т. IV. С. 109.
[1267] Цит. по: Крылов-ТолстиковА. Последняя императрица. Сани-Аликс-Александра. М., 2006. С. 185.
[1268] Переписка Николая и Александры Романовых. Т IV. С. 48.
[1269] Ден Ю. А. Подлинная царица. М., 2008. С. 123.
[1270] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. III. С. 252.
[1271] Там же. Т V. С. 60.
[1272] Там же. Т. III. С. 224; T. IV. С. 159.
[1273] Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Кн. 2. С. 294.
[1274] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. IV. С. 14, 301.
[1275] Там же. С. 116.
[1276] Там же. Т III. С. 314.
[1277] Там же. С. 340.
[1278] Боханов А. Николай II. М… 1997. С. 314–316.
[1279] Васильев А. Т. Охрана. С. 415.