Но даже если это не так, и роль Распутина была огромной, оппозиция обвиняла власть не за это, а за измену, за проведение под руководством императрицы подрывной пронемецкой политики. Активно циркулировали слухи даже о наличии прямой радиотелеграфной связи между Царским Селом и Берлином, по которой императрица ежедневно информирует противника о российских военных планах. Следует заметить, что и западные посольства исходили из презумпции предательства в самых высших эшелонах российской власти и призывали свои правительства воздерживаться от передачи в Петроград наиболее секретных данных.
В основе обвинения лежал незамысловатый тезис: императрица — немка. Но по самоощущению, по языку, который она считала родным, она никогда не была немкой, она была скорее англичанкой. А за десятилетия, проведенные на ее новой Родине, здорово обрусела. Александра Федоровна ненавидела Вильгельма, с мужем и детьми говорила и переписывалась по-английски (царь с детьми — только по-русски). «С придворными царица говорила по-французски или по-английски, — подмечал Жильяр. — Она никогда не разговаривала по-русски (хотя говорила на нем вполне удовлетворительно), кроме случаев, когда ее собеседник не знал никакого другого языка. За все время моей жизни при дворе я ни разу не слышал, чтобы кто-то из них говорил по-немецки, кроме как в случаях крайней необходимости — например, на приемах»[1280]. С началом войны немецкий язык совсем был изгнан из обихода царской семьи.
Переписка царицы военных лет пестрит огромным количеством самых нелестных эпитетов в адрес пруссаков. Будущему президенту Чехословакии Масарику она сказала: «Есть скоты, упорно называющие меня… немкой»[1281]. Она по-настоящему теряла душевное равновесие, когда узнавала, что кто-то называл ее таким образом. И, напротив, она с гордостью писала в сентябре 1916 года: «Да, я более русская, чем многие иные»[1282]. Генерал Спиридович, проведший при особе императрицы не один год, однозначно заявлял: «Все выдумки о немке и самое прозвище были присвоены царице нашей интеллигенцией и, главным образом, представителями так называемого высшего общества»[1283].
Далее линия обвинения императрицы шла по части ее контактов с немецкими родственниками и эмиссарами германского правительства, зондировавшими возможность заключения сепаратного мира. Впрочем, до февральской революции общественностью обсуждался и осуждался только один факт — приезда в Петроград в декабре 1915 года из Австрии фрейлины Марии Васильчиковой, выступившей в изложении газет каналом передачи предложений о сепаратном мире. Публике не было известно, что еще до своего приезда Васильчикова писала Николаю и Александре письма из Вены и Берлина с предложением прекратить кровопролитие. Из них, похоже, дошло одно, и 9 марта 1915 года императрица сообщала мужу: «Посылаю тебе письмо от Маши из Австрии, которое ее просили тебе написать в пользу мира. Я, конечно, более не отвечаю на ее письма»[1284]. Васильчикова сразу же стала «невъездной», но каким-то образом добилась разрешения приехать в Россию на похороны родственника. Доказательством «заговора императрицы» выступал тот факт, что ее бывшая фрейлина поселилась неподалеку от ее дворца в Царском селе.
Александра Федоровна ее тоже заметила и известила мужа: «Мария Васильчикова живет с семьей в зеленом угловом домике и наблюдает из окна, как кошка, за всеми, кто входит и выходит из нашего дома, и делает свои замечания»[1285]. Встретиться с Александрой ей не удалось. Васильчикова была лишена фрейлинского звания и выслана в имение сестры в Черниговскую губернию. Вот, собственно, и все предательство. Ничего другого императрице оппозиция, уверенная в измене, не предъявляла!
Больше материалов появилось у мемуаристов и исследователей, когда в 1923 году советский Госиздат начал публикацию полной переписки императорской семьи. Там обнаружили массу криминала в мыслях Александры Федоровны. Например: «Эта ужасная война, кончится ли она когда-нибудь? Я уверена, что Вильгельм подчас переживает моменты отчаяния при мысли, что он сам, под влиянием русофобской клики, начал войну и что он ведет страну к гибели». Или еще похлеще: «О эта ужасная война! Подчас нет больше сил о ней слышать; мысли о чужих страданиях, о массе пролитой крови, терзают душу, и лишь вера, надежда и упование на божье безграничное милосердие и справедливость являются единственной поддержкой»[1286]. Согласитесь, преступного в таких мыслях было не много, так думало подавляющее большинство россиян.
Но самой неопровержимой уликой предательства Александры Федоровны до сего дня остается ее переписка с братом, великим герцогом Гессенским Эрнстом-Людвигом, который официально числился в рядах германской армии. Вот что поведала она об этом Николаю 17 апреля 1915 года: «Я получила длинное, милое письмо от Эрни… Он… полагает, что кто-нибудь должен был начать строить мост для переговоров. У него возник план послать частным образом доверенное лицо в Стокгольм, которое встретилось бы там с человеком, посланным от тебя (частным образом), и они могли бы помочь уладить многие временные затруднения. План его основан на том, что в Германии нет настоящей ненависти к России. Э. послал уже туда к 28-му (2 дня тому назад, а я узнала об этом только сегодня) одно лицо, которое может пробыть там только неделю». Вот оно, доказательство налаживания канал для переговоров о сепаратном мире с Германией! Увы, в том же письме: «Я немедленно написала ответ (все через Дэзи[1287]) и послала этому господину, сказав ему, что ты еще не возвращался и чтобы он не ждал, и что, хотя все и жаждут мира, но время еще не настало. Я хотела кончить с этим делом до твоего возвращения, так как знала, что тебе это было бы неприятно»[1288]. Больше вопрос об этом переговорном канале не вставал.
На что исследователи обращали меньше внимания, так это на возмущение Александры Федоровны по поводу переговоров о сепаратном мире или приписывания ей таких планов. С этой точки зрения, весьма показателен ее рассказ об одной встрече дяди императора Павла Александровича: «Ну, во-первых, — недавно у него обедал Палеолог и имел с ним долгую интимную беседу, во время которой он очень хитро старался выведать у Павла, не имеешь ли ты намерения заключить сепаратный мир с Германией, так как он слышал об этом здесь, и во Франции распространился об этом слух; — они же будут сражаться до конца. Павел отвечал, что он уверен, что это неправда, тем более, что при начале войны мы решили с нашими союзниками, что мир может быть подписан только вместе, ни в коем случае сепаратно. Затем я сказала Павлу, что до тебя дошли такие же слухи насчет Франции. Он перекрестился, когда я сказала ему, что ты и не помышляешь о мире и знаешь, что это вызвало бы революцию у нас, — потому-то немцы и стараются раздувать эти слухи. Он сказал, что слышал, будто немцы предложили нам условия перемирия. Я предупредила его, что в следующий раз он услышит, будто я желаю заключения мира»[1289].
И совсем мало внимания либеральные и коммунистические авторы обращали на более чем патриотические деяния и высказывания Александры Федоровны. Женщина деятельная, она была одним из крупнейших организаторов санитарного дела. В Царском селе в 22 километрах от столицы, где семья практически безвыездно жила все военные годы, императрица организовала 10 госпиталей, число которых затем возросло до семидесяти. В лазарет превратится и Зимний дворец в Петербурге. Когда художник и искусствовед Бенуа заглянет в Зимний в 1916 году, он с ужасом обнаружит, что «все большие залы заняты военным лазаретом. Все кровати, кровати, ширмы, столы с медикаментами, и среди этого бесшумно бродят жалкие тени в больничных халатах. Многие лежат под своими серыми одеялами. Снуют белоснежные сестрицы в чепцах»[1290]. Было организовано несколько санитарных поездов для подвоза раненых. В Екатерининском дворце был создан склад Ее Императорского Величества, снабжавший армию в промышленных масштабах бельем и перевязочными материалами. Под ее председательством был учрежден Верховный совет, занимавшийся помощью жертвам войны среди мирного населения, беженцам и семьям, отправивших кормильцев на войну. В том же направлении работали Татьянинский и Ольгинский комитеты, названные по именам старших дочерей царя, их возглавлявших, и имевшие отделения во многих губерниях. Средства выделялись как из бюджета, так и получались за счет частных пожертвований, в сборе которых участвовала вся семья. Размеры деятельности были немалыми. Александра информировала мужа: «Тебе, может быть, интересно узнать о суммах, полученных моим складом и канцелярией с 21 июля 1914 года:
К 31 января 1916 г. собрано 6 675 136 р. 80 к.
Израсходовано — 5 862 151 р. 46 к.
Остаток —812 985 р. 34 к.
Отсюда громадные суммы пошли на мои склады в Москву, Харьков, Винницу, Тифлис на мои шесть поездов-складов, на санитарные поезда и т. д.»[1291].
Уникальный случай в истории: в течение трех лет императрица и ее старшие дочери прослужили сестрами милосердия. Причем отнюдь не декоративными. Они получили медицинское образование под руководством хирурга Дворцового лазарета Веры Гедройц, которая ежедневно приезжала для чтения лекций в Александровский дворец и проводила практические занятия в операционной. «Мне часто приходилось ездить вместе и при всех осмотрах отмечать серьезное, вдумчивое отношение всех Трех к делу милосердия. Оно было именно глубокое, они не играли в сестер, как это мне потом приходилось неоднократно видеть у многих светских дам, именно были ими в лучшем значении этого слова»[1292], — записала в дневнике Гедройц, прозванная в царской семье «княжной». 6 ноября 1914 года Александра Федоровна вместе с великими княжнами Ольгой и Татьяной сдали экзамены в Общине Красного Креста и получили свидетельства на звание сестер милосердия. Практически каждый день они появлялись в Дворцовом лазарете, как явствует из их переписки с мужем и отцом, причем явно не на экскурсии.
Вот одно из первых писем царицы после получения диплома медсестры: «…В 5 1/4 нам предстоит ампутация (взамен лекции) в большом лазарете. Сегодня утром мы присутствовали (я, по обыкновению, помогаю подавать инструменты, Ольга продевала нитки в иголки) при нашей первой большой ампутации (рука была отнята у самого плеча). Затем мы занимались перевязками (в нашем маленьком лазарете), а позже очень сложные перевязки в большом лазарете. Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными ранами… они едва ли останутся мужчинами в будущем, так все пронизано пулями, быть может, придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь спасти, — страшно смотреть, — я все прочистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, — все это вышло вполне удачно, — мне приятнее делать подобные вещи под руководством врача. Я сделала три подобные перевязки»[1293]. И так три года подряд. Августейшие медсестры работали, а не отбывали номер. Правда, это мало кто оценил. Даже в народе. Свидетельство Спиридовича: «Царица, начав ухаживать за больными и ранеными, утратила в их глазах царственность, снизошла до степени простой «сестрицы», а то и просто госпитальной прислужницы. Все опростилось, снизилось, а при клевете и опошлилось. Это было большой ошибкой… Императрице больше шла горностаевая мантия, чем платье сестры милосердия, о чем не раз высказывала царице умная госпожа Лохтина. Но Их Величества, забывая жестокую реальность, желали жить по-евангельски»[1294]. В военной России медицинская сестра часто олицетворялась с развратом, с «тыловым свинством», и соответствующие слухи об императрице и ее дочерях («для разврата настроили лазареты и их объезжают») не заставили себя ждать[1295].
О сильно преувеличенном представлении о «пораженчестве» императрицы говорит ее реакция на русские победы, которая была неизменно восторженной. Например, вот что она писала Николаю в первые дни Брусиловского прорыва: «Это такое счастье и такая награда за весь твой тяжкий труд и терпение! Мне кажется, что как будто мы снова начинаем войну, — да ниспошлет Господь свое благословение, и — только бы все оказались на высоте настойчивости и предусмотрительности. В лазарете… радостно прокричали ура, — они стремятся поскорее вернуться на фронт, чтобы присоединиться к своим товарищам… Я рада, что Бэби переживает эти дни вместе с тобой — такие великие моменты остаются в душе на всю жизнь! Я бесконечно счастлива за тебя, мой ангел»[1296].
Императрица Александра Федоровна не была предательницей.
Но, может, ветры измены врывались через Распутина и его прямое воздействие на правительство, через Штюрмера, Протопопова? Эта линия разоблачения немецкого заговора исходила из двух презумпций. Все правые изначально были германофилами и противниками Англии и Франции и активно возражали против начала войны. А вокруг Распутина вражеская разведка просто не могла не раскинуть свои сети. Презумпции были ложными.
Правые, черносотенные группировки действительно недолюбливали западные демократии, предпочитая им Германию. И они действительно, как и Распутин, были против начала военных действий. Но опасения по поводу грядущей войны высказывали представители всех без исключения политических сил. С таким же успехом в изменники можно зачислить Витте, Коковцова, Кривошеина, которые убеждали Николая, что большая война может закончиться гибелью трех великих европейских династий — германской, австрийской и российской. Когда же война началась, правые, как и подавляющее большинство населения, превратились в ультрапатриотов, и от их германофильства не осталось и следа. Тем не менее, скажем, в Думе Маркову 2-му не раз припоминали ранее сказанные слова: «Маленький союз с Германией лучше, чем дружба с Англией и Францией». На это он неизменно отвечал, что «не воюйте» означало «совсем не то, что говорят во время войны большевики». Сам Марков в своих речах с присущим ему пафосом призывал с думской трибуны вести войну «до победы ненавистного тевтона»[1297]. Обвинения Штюрмера в измене (помимо фамилии) основывались на том, что для либералов, в частности, для Милюкова слова правый и германофил были синонимами.
Не был германофилом и Распутин. Михаил Покровский в предисловии к четвертому тому советского издания переписки Николая и Александры Романовых приходил к заключению: «Безграмотный «старец» был таким же представителем русского империализма, как профессор Милюков, только империализма более грубой формы, империализма первичной стадии, стадии «первоначального накопления», которому служила и сама царская власть, ради которого она и была создана три века назад»[1298]. В принципе, Распутин мог быть источником секретной информации, поскольку был в курсе деталей жизни наиболее охраняемых людей страны и мог знать от них подробности каких-то военных операций. Но не следует забывать, что Друг тоже входил в круг самых охраняемых лиц и постоянно находился под колпаком спецслужб (из которого, правда, постоянно стремился вырваться). Из всех людей, которые когда-либо с ним контактировали, обвинение в шпионаже было предъявлено одному — банкиру Рубинштейну, да и оно доказано не было. Кстати, следует заметить, что Распутин активно помогал фрейлине Вырубовой в сборе средств на Серафимовский лазарет, который она содержала.
Обвинения в адрес Протопопова основывались на его известной встрече с Варбургом, которая состоялась за пару часов до отъезда думской делегации из Стокгольма. История активно обсуждалась в прессе. Сам глава МВД сообщал газетам: «Беседа тогда же, т. е. в Швеции, мною была записана, и запись эта известна многим. Своевременно я текстуально изложил эту беседу как б. министру иностранных дел С. Д. Сазонову, вполне ее одобрившему, так и многолюдному частному собранию членов Гос. Думы, после которой М. В. Родзянко письмом в газетах подтвердил всю лояльность стокгольмской беседы». Под сомнение брался другой пассаж из объяснений Протопопова, который уверял, что беседа происходила «с ведома и по просьбе российского посланника при шведском Дворе в присутствии одного из спутников моих в этом путешествии и других лиц. При этом, конечно, мною не было сказано ни одного слова, которое свидетельствовало бы, хотя бы в отдаленнейшей мере, о моем «германофильстве»[1299]. Посланник в Стокгольме Неклюдов о встрече знал, но категорически отрицал, что она состоялась по его просьбе. Дело темное. Но, в любом случае, на измену и шпионаж похоже мало. Протопопову также инкриминировали выход на свободу обвиненного в шпионаже Сухомлинова. Глава МВД действительно приложил к этому руку, однако инициатива в этом деле принадлежала Александре Федоровне, которая (как и ее муж) не без оснований была убеждена в невиновности военного министра, арестованного в результате интриг Гучкова. Кстати, императрица и Протопопов были уверены, что именно Гучков «подстрекнул военные власти» посадить в тюрьму Рубинштейна «в надежде найти улики против нашего Друга»[1300].
Чрезвычайная следственная комиссия, созданная Временным правительством специально для расследования преступной деятельности царского режима и его представителей, много месяцев искала следы измены. Нашла все следы «дряхлости власти», но ни малейшего намека на такие явления, как прогерманская партия или пораженческие настроения в правительстве или бюрократическом аппарате. «По отношению к царю и царице дореволюционная легенда должна быть отнесена к числу грубых и сугубо несправедливых клевет, демагогически использованных в свое время в политической борьбе с режимом; никаких шагов к заключению сепаратного мира царское правительство не делало; никаких центров или организованных общественных групп, осуществлявших заранее установленный план заключения мира с Германией, в дореволюционное время не существовало, и никаких ответственных переговоров за кулисами по этому поводу не велось»[1301], — приходил к выводу в 600-страничной (убористым шрифтом) книге под красноречивым названием «Легенда о сепаратном мире» Сергей Мельгунов. Он не был монархистом, он был народным социалистом — энесом.
В серьезной российской историографии, обремененной знаниями уже и всех известных архивных материалов, сегодня преобладает более осторожная позиция: «Стремление царизма к сепаратному миру вызывает сомнения, хотя кое-какие попытки зондажа с российской стороны имели место. Во всяком случае, оно было несравнимо с той активностью, с которой Германия добивалась выхода России из войны. Германофильство Александры Федоровны было мифом, хотя и получившим серьезное распространение»[1302].
Кто же выступал источником подобных мифов? Самые неожиданные силы — от русской аристократии до немецкого Генштаба. Историк с выраженными монархическими симпатиями Виктор Кобылин уверен: «Все слухи о, якобы, каких-то «изменнических» действиях правительства, направлении политики Государыней, Распутиным и Вырубовой распространялись этими же предателями и преступниками, которыми руководили тайные организации и заинтересованные в развале России иностранцы. Причем все эти разлагатели делились на две неравные части — умных и сознательных врагов Исторической России и на одураченных и не «чрезвычайно умных», очень мягко выражаясь, русских людей. Ко второй категории, более многочисленной, относились представители нашего столичного света и, к сожалению, члены Императорской Фамилии»[1303].
Постоянным источником такой информации выступали сами немцы, либо сознательно сея рознь в российское общество и элиту, либо (в случае с зондажом возможности сепаратного мира) выдавая желаемое за действительное. В 1916 году на фронте распространялись вражеские листовки с изображением кайзера, опирающегося на германский народ, и русского царя, облокотившегося на половой орган Распутина[1304]. И не случайно, когда оппозиция перейдет уже к прямому штурму царской власти, она в качестве главного аргумента будет цитировать… германские и австрийские газеты.
Внутри России спецслужбы в качестве основного источника слухов об императрице и Распутине уверенно называли Гучкова и его круг (Коновалов предлагал любые деньги за «сенсационные материалы» Иллиодора), но не только. В одном сообщении Московского охранного отделения можно прочесть: «Быть может, никто, — даже самые невоздержанные революционеры в своих прокламациях, не причинили столько зла, не содействовали в столь ужасной степени падению престижа верховной власти, очернению особы монарха, как все то, что рассказывал чуть ли не на всех улицах и перекрестках о причинах своего ухода бывший обер-прокурор св. синода Самарин. Подробности о той роли, какую играет в государственной жизни переживаемого момента пресловутый «старец» Распутин, были тяжелыми ударами и оскорблениями не только государя императора, но — в особенности — государыни императрицы Александры Федоровны»[1305]. Бывшие министры считали за доблесть представить себя жертвами Распутина и поделиться свежими подробностями из первых рук. А министров действующих оценивали по одному критерию: подавал ли он Распутину руку. Наумов был немало озадачен вдруг проснувшимися вниманием и любовью к нему со стороны прогрессивной общественности после того, как он принял Друга в приемной, не впустив в кабинет. Все последующие дни «ко мне являлись не только отдельные лица, но целые депутации от общественных организаций, даже от некоторых думских партийных группировок… Я получал в том же духе составленные груды письменных приветствий. С утра до вечера раздавались нескончаемые телефонные восхваления, как будто я совершил героический подвиг, проявил необычайное гражданское мужество»[1306]. Распутин ограничился репликой, что Наумов «барин».
Нельзя, однако, не отметить и весомейший вклад правоконсервативных общественных деятелей, того же Пуришкевича, которые охотно поддерживали версию об измене и открыто ненавидели не только Распутина, но императрицу. Большая часть скандальных историй о Распутине появилась не столько в либеральной, сколько в черносотенной печати.
Осенью 1916 года темы измены императрицы, правительства и засилья распутинщины не просто доминировали, они были едва ли не единственными обсуждаемыми в столицах. «Распутин, Распутин, Распутин — рефреном звучало со всех сторон; его ошибки, его скандальное поведение, его мистическая власть, — вспоминала Мария Павловна. — Его власть была огромной; она обволакивала наш мир, заслоняя солнце. Как могло такое жалкое, ничтожное существо отбрасывать такую громадную тень? Это сводило с ума, это было необъяснимо, непостижимо, невероятно… Люди устали от жертв и от войны. Русский патриотизм, носящий абстрактный характер, не выдержал напряжения. Для многих Распутин служил оправданием их собственного бессилия»[1307]. Заслуженная или незаслуженная «слава» Распутина, достигая чудовищных размеров, стала важнейшим инструментом разрушения династии. Куда более важным, чем призывы к свержению «проклятого самодержавия», которые на народ не сильно действовали. Родившаяся в великосветских салонах сплетня была с восторгом подхвачена радикальной оппозицией. Александра — изменница и шпионка, любовница пьяного мужика и изменника — Распутина. Николай — дурак, пьяница и тряпка, который все это терпит. Армия, которая за все это платит своей кровью. Лозунг — одновременно патриотический и антимонархический — был найден!
Настроение столиц не только не ослабляло влияние Александры Федоровны на мужа, а наоборот, только усиливало. Николай, ощущавший себя в растущей изоляции, уставший от докучливых и интригующих родственников, министров, депутатов, все больше испытывал доверие только к супруге. Она знала обо всех обвинениях в ее адрес. И не просто переживала, что сказывалось на ее здоровье и внешнем виде. «Я был поражен болезненным видом Императрицы, — подметил обедавший с ней Петр Врангель. — Она значительно осунулась за последние два месяца, что я ее не видел. Ясно выступали красные пятна на лице. Особенно поразило меня болезненное и как бы отсутствующее выражение ее глаз»[1308]. Царица прекрасно видела политические последствия предпринимаемой против нее и Николая кампании.
Пригласив на аудиенцию директора департамента полиции Васильева, она просила его «учитывать, что может начаться революция, и каждый должен представлять, что следует делать в таком случае». Васильев отвечал, что «революция совершенно невозможна в России. Конечно, есть среди населения определенное нервное напряжение из-за продолжающейся войны и тяжелого бремени, которое она вызвала, но народ доверяет Царю и не думает о восстании».
[1280] Жильяр П. При дворе Николая П. С. 49.
[1281] Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. С. 41.
[1282] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. С. 44.
[1283] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 52.
[1284] Переписка Николая и Александры Романовых. Т III. С. 140.
[1285] Там же. С. 212.
[1286] Там же. С. 22, 42.
[1287] Наследная принцесса Маргарита Шведская, урожденная принцесса Английская.
[1288] Там же. С. 174.
[1289] Там же. С. 211.
[1290] Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 34.
[1291] Переписка Николая и Александры Романовых. Т IV С. 85.
[1292] Августейшие сестры милосердия. М., 2006. С. 6.
[1293] Переписка Николая и Александры Романовых. Т III. С. 55.
[1294] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 501–502.
[1295] Колоницкий Б. Слухи об императрице Александре Федоровне и массовая культура. С. 371.
[1296] Переписка Николая и Александры Романовых. Т IV. С. 266–267.
[1297] Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. С. 325.
[1298] Переписка Николая и Александры Романовых. Т IV С. VII.
[1299] Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. С. 286.
[1300] Переписка Николая и Александры Романовых. Т V С. 70.
[1301] Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. С. 19.
[1302] Ганелин Р. Ш., Флоринский М. Ф. Российская государственность и Первая мировая война. С. 28.
[1303] Кобылин В. С. Анатомия измены. С. 190.
[1304] Колоницкий Б. «Трагическая эротика». С. 539.
[1305] Буржуазия накануне февральской революции. С. 77–78.
[1306] Наумов А. Из уцелевших воспоминаний. Т. II. С. 334.
[1307] Воспоминания великой княжны Марии Павловны. С. 214, 215.
[1308] Врангель П. Записки. С. 12.