Но все это было мелочью по сравнению с реакцией на нового министра внутренних дел Александра Протопопова. Крупный симбирский помещик и промышленник, он закончил кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, был слушателем Академии Генштаба. Но затем распрощался с военной карьерой и перешел на земское и предпринимательское поприще. Был уездным предводителем дворянства, председателем Союза суконных фабрикантов, членом императорского Географического общества, автором книг и статей по текстильному производству и земельным отношениям. Привлекательный блондин среднего роста с пшеничными усами, блестящий пианист и приятель Массне, общительный весельчак, в IV Думе он стал товарищем председателя (вице-спикером) и одним из авторитетных представителей Прогрессивного блока, входя в партию октябристов. Милюков видел в нем своеобразную «смесь старомодного джентльменства и внешних обстоятельств дворянского благородства с психологией беспокойного искательства у сильных»[1224]. Когда в 1916 году возникла идея отправить парламентскую делегацию для улучшения имиджа России в политических кругах союзных стран, ее возглавили Протопопов и Милюков.
Именно в этот момент о Протопопове услышал Николай II от спикера Госдумы, о чем и поделился с женой 25 июня: «Из всех сказанных им глупостей самой большой было предложение заменить Шт. Григоровичем (на время войны), а также сменить Трепова и Шахов. На должность первого он предложил инженера Воскресенского (я его не знаю), а на должность второго своего товарища Протопопова. Наш Друг упоминал, кажется, как-то о нем. Я улыбнулся и поблагодарил его за совет». Вновь о Протопопове напомнил императору его кузен — английский король Георг, который после встречи с думской делегацией выразил радость, что в России есть такие выдающиеся люди[1225]. Полагаю, именно эта рекомендация подвигла Николая по приезде делегации на родину пригласить Протопопова на беседу в Ставку. 20 июля он писал императрице: «Вчера я видел человека, который мне очень понравился — Протопопов, товарищ председателя Гос. Думы. — Он ездил за границу с другими членами Думы и рассказал мне много интересного»[1226]. После этой встречи Протопопов, который давно мечтал о правительственной карьере, времени зря не терял и затеял операцию по лоббированию собственной кандидатуры через круг Александры Федоровны. Операция прошла успешно.
9 сентября императрица предлагает мужу: «Пожалуйста, назначь Протопопова министром вн. дел, так как он член Думы, то это произведет на них большое впечатление и закроет им рты». То есть замысел состоял в том, чтобы нейтрализовать оппозицию назначением депутата из Прогрессивного блока на вторую по значимости должность в правительстве. Царь испытывал серьезные колебания: «Мне кажется, что этот Протопопов — хороший человек… Родзянко уже давно предлагал его на должность министра торговли вместо Шаховского. Я должен обдумать этот вопрос, так как он застигает меня совершенно врасплох. Мнения нашего Друга о людях бывают иногда очень странными, как ты сама это знаешь, — поэтому нужно быть осторожными, особенно при назначении на высокие должности»[1227]. Но все же Николай решил попробовать, сделав Протопопова главой МВД и руководителем корпуса жандармов. Вышла беда.
«То, что последовало, очень характерно для Думы, — вспоминал Алексей Васильев. — До этого момента Протопопов был всеми уважаем и почитаем, но назначения министром было достаточно, чтобы за час превратиться в ненавидимого всеми человека»[1228]. Из литературы может сложиться впечатление, что это действительно произошло за час, и думский любимец в один момент стал реакционером и ставленником Распутина. На самом деле, первоначально назначение Протопопова приветствовалось силами, входившими в Прогрессивный блок. Его поддержала пресса самых разных направлений — от «Речи» и «Дня» до «Нового времени». Протопопов получал телеграммы с поздравлениями от торгово-промышленных организаций, биржа отреагировала на его назначение повышением котировок. На конспиративных собраниях на квартире Коновалова в Москве говорили о «колоссальной победе общественности, о которой несколько месяцев назад трудно было мечтать»[1229].
Эмигрантский историк Иван Якобий высказал мнение, что в действительности Протопопов был назначен благодаря протекции думских кругов. Он был «персона грата» никак не у правых, «его общественная карьера, положение товарища председателя Государственной думы, председателя парламентской комиссии, ездившей за границу, пребывание его в Прогрессивном блоке — все это делало его желанным кандидатом именно оппозиции». Откуда же последующая ненависть к Протопопову? Якобий дает простой ответ: проблемы начались, «когда оказалось, что новый министр внутренних дел не желает повиноваться указам Родзянко и Прогрессивного блока, а ведет свою линию»[1230]. Добавлю сюда, что назначение Протопопова действительно могло подыграть линии императора на замирение с Думой, что никак не входило в планы непримиримой оппозиции.
Быстро осознав всю невыгодность для нее подобной кадровой комбинации, оппозиция поспешила представить Протопопова не просто как предателя, который заключил сделку с дьяволом, пойдя в услужение антинародному режиму по протекции черных сил для реализации замыслов германского командования. Родзянко (согласно его мемуарам) бросил трубку, когда его заместитель и протеже сообщил радостную, как ему казалось, новость о новом назначении. «На место ничтожеств и открытых врагов, говоривших на разных языках и совершенно чуждых общественным кругам по всему своему мировоззрению, тут явился ренегат, понимавший язык общественности, но готовый воспользоваться этим пониманием во вред ей, — объяснял Милюков причину перемены отношения к Протопопову. — Естественно, что пренебрежение и презрение к бывшему товарищу быстро перешло в ненависть, и то, к чему уже привыкли от других, возбуждало особое негодование, когда исходило от своего»[1231].
В этот момент Протопопову припомнили все — и что было, и чего не было, — и на него полился водопад грязи. Заговорили об огромном промотанном состоянии, участии в оргиях, припадках тяжелой неврастении, прогрессирующем параличе из-за запущенного сифилиса. Уверенность в правильности своего поступка, которую источал Протопопов, не стеснявшийся надевать мундир шефа жандармов, давала основания для массового выражения сомнений в его умственной полноценности. Общее мнение было однозначным: он переродился и сошел с ума. «Я знал Протопопова как нормального, элегантного, хорошо воспитанного человека, и перемена в нем была абсолютно необъяснима, — недоумевал Керенский. — …Кто он — помешанный или шарлатан, легко приспособившийся к затхлой атмосфере апартаментов царицы и «маленького домика» Анны Вырубовой?.. Судя по всему, Протопопов страдал неизлечимой венерической болезнью и в течение многих лет лечился у д-ра Бадмаева. Именно в доме Бадмаева он и повстречался с Распутиным, которому не стоило большого труда подчинить себе человека с неустойчивой психикой»[1232].
Была вытащена на свет и состоявшаяся в Стокгольме во время визита думской делегации встреча Протопопова с немецким банкиром Варбургом, которая теперь рассматривалась в контексте зловещих замыслов камарильи императрицы. Французский посол Палеолог возмущался тем, что «он позволил себе странную беседу с немецким агентом, Паулем Варбургом, и, хотя дело остается довольно темным, он несомненно говорил в пользу заключения мира»[1233]. Дипкорпус и прогрессивные парламентарии из-за Протопопова еще больше отшатнулись от престола. «Его не вполне нормальный, неуравновешенный ум вскружился от неожиданно попавшей в его руки власти, и он пошел по пути ультрареакционной политики, которая в связи с тем, что он являлся политическим ренегатом, сделала его невыносимым (bete noire) для Думы»[1234], — выражал Бьюкенен свое отношение, которое никогда не расходилось с кадетским. Протопопов стал живым и наглядным воплощением черных сил. Критиковался каждый его шаг.
Считалось, что Протопопов был польщен вниманием к его персоне при дворе, но не проявил ни административного рвения, пренебрегая своими прямыми обязанностями, ни компетентности. Работа на посту главы МВД человека неопытного, не имевшего даже классного чина, действительно оставляла желать много лучшего. «Нельзя отрицать, что Протопопов имел мало склонности к чисто бюрократическим способам ведения дел, которые приняты в любом правительственном ведомстве, — подтверждал изнутри министерства глава Департамента полиции Васильев. — Слишком богатое выражение иногда приводило его к ошибочным решениям, от которых он затем отказывался, что временами сбивало с толку его подчиненных. Однако совершенно не было оснований говорить о «некомпетентности» Протопопова. Возможно, он недостаточно занимался повседневными делами, управлением Департаментом, но, с другой стороны, он обладал значительно большей проницательностью, чем его коллеги по службе, и был, сверх того, человеком абсолютной честности и порядочности»[1235].
Но основное возмущение вызывали конкретные шаги Протопопова, особенно приписывавшееся его давлению решение суда о переводе Сухомлинова (вины за которым не было никакой) из тюрьмы под домашний арест. Либеральная молва моментально разнесла «точную» информацию о том, что это произошло в результате интимной связи жены бывшего военного министра с Распутиным.
Протопопов с немалым упорством пытался наладить контакты с бывшими коллегами и привлечь их к взаимодействию с правительством и к участию в нем. Он добился встречи с Родзянко и сделал предложение председателю Думы возглавить Совет министров. В ответ он услышал: «В таком случае передайте Государю следующее: мои условия таковы. Мне одному принадлежит власть выбирать министров. Я должен быть назначен не менее, как на три года. Императрица должна удалиться от всякого вмешательства в государственные дела и до окончания войны жить безвыездно в Ливадии. Все великие князья должны быть отстранены от активной деятельности, и ни один из них не должен находиться на фронте»[1236]. Это рассказ самого Родзянко, прозвучавший уже после свержения царя. Полагаю, его реальный ответ Протопопову был менее вызывающим, но суть передана.
19 октября министр внутренних дел отправился на квартиру Родзянко налаживать диалог и взаимодействие уже со всеми лидерами Прогрессивного блока. Разговор получился предсказуемым. На предложение поговорить «по-товарищески» последовал крик разъяренного Милюкова: «Как?!. Человек, который служит вместе со Штюрмером, человек, освободивший Сухомлинова, которого вся страна считает предателем, человек, преследующий печать и общественные организации, не может быть нашим товарищем. Говорят, притом, об участии в вашем назначении Распутина!». Тут же вступил Шингарев: «Зачем вы вступили в министерство, главой которого является Штюрмер — человек с определенной репутацией предателя… В ваше назначение освобожден другой предатель — Сухомлинов… Вы явились к нам не в скромном сюртуке, а в мундире жандармского ведомства»[1237]. И так далее, и так далее.
К приговору думских лидеров в отношении правительства присоединился и Земгор. 29 октября 1916 года князь Львов информировал Родзянко: «Председатели губернских земских управ пришли к единодушному убеждению, что стоящее у власти правительство, открыто подозреваемое в зависимости от темных и враждебных России влияний, не может управлять страной и ведет ее по пути гибели и позора». Лидер земства уверил спикера Думы в полной поддержке народных избранников в их борьбе за правительство, способное «объединить все живые народные силы»[1238].
А 30 октября 1916 года Васильев в подготовленной для Протопопова сводке об общественных настроениях докладывал: «К началу сентября месяца сего года среди самых широких и различных слоев столичных обывателей резко отметилось исключительное повышение оппозиционности и озлобленности настроений. Все чаще и чаще начали раздаваться жалобы на администрацию, высказываться резкие и беспощадные осуждения правительственной политики. К концу означенного месяца эта оппозиционность настроений, по данным весьма осведомленных источников, достигла таких исключительных размеров, каких она, во всяком случае, не имела в широких массах даже в период 1905–1906 гг.». Что спецслужбы не прогнозировали, так это попытки свержения режима. В подготовленном в то же время докладе сказано, что «в связи с неимением у революционеров оружия для вооружения боевых дружин» близкие революционные выступления выглядят неосуществимыми[1239].
С позиций сегодняшнего дня представляется очевидным, что нараставший политический кризис требовал от Николая решительной реакции — либо установления диктатуры (что вполне укладывалось бы в логику военного времени), либо действительно создания ответственного перед Думой правительства. Но император не решился ни на то, ни на другое. Почему?
Полагаю, ключ к ответу в том, что царь жил Ставкой и фронтом, опрометчиво обращая мало внимания на положение в столицах. Он полагал, что страна с ним, а что до бузотеров в Москве и в Питере, то они погоды не сделают. Он видел пользу в Думе, которую, по его собственным словам, создавал «для уничтожения средостения бюрократии и для контакта», а потому был глух к призывам правых обойтись без представительных органов. «Ненормальные условия военного времени требовали «диктатуры», в форму которой выливалось управление в Западной Европе даже искони демократических стран, — подчеркивал Сергей Мельгунов. — Но там диктатура появилась как бы с согласия общественности, в России таковая могла быть только диктатурой наперекор общественности»[1240]. Николай — не диктатор по природе — не хотел обострять свои и без того непростые отношения с элитой.
Что же касается перехода к парламентскому правлению, то, во-первых, царь идеологически не был сторонником представительной монархии. Во-вторых, как мы видели, он не собирался предпринимать каких-либо кардинальных реформ до победы, которая уже виднелась на горизонте. В-третьих, мне не известен в принципе ни один пример либерализации политического режима во время серьезной войны. Крушения режимов — да, а вот либерализации — не припомню. Наконец, император слишком хорошо знал всех тех, кто требовал власти для себя. Он мог быть твердо уверен в их полной нелояльности, которую они демонстрировали не один год. Зная обо всех антиправительственных высказываниях, Николай имел все основания считать оппозицию скорее изменниками, чем патриотами, как оценили бы подобную риторику и деятельность лидеры любой другой воевавшей страны. И он не сомневался в очевидной некомпетентности потенциальных министров, которая проявлялась в работе Думы, Земгора, ВПК и других цитаделей альтернативного правительства. И весь мир вскоре получит подтверждение этой несостоятельности, когда правительство Львова, Гучкова и Милюкова не удержит власть и двух месяцев.
Эмигрантский исследователь Виктор Кобылин, отличающийся повышенной эмоциональностью, представлял себе идею ответственного правительства в том, чтобы «передать Государю власть добровольно Государственной думе, а Самому стать конституционным Монархом, то есть открывать выставки породистых (и непородистых) кроликов, читать «тронную» речь, то есть шпаргалки, написанные Гучковым, Милюковым, а может быть, и Керенским или Савинковым, и быть верным исполнителем всех предначертаний международной биржи. Это в лучшем случае. А на самом деле, вероятнее всего, монархия была бы заменена, как «отсталая и не прогрессивная» форма правления, демократической или, скажем, «народно-демократической» республикой»[1241]. Как, собственно, и произошло. Полагаю, подобный сценарий Николай рассматривал, и он бы его устроил, если бы речь шла просто о спасении жизни своей и семьи. Но вплоть до 2 марта 1917 года он куда более оптимистично оценивал ситуацию и полагал, что можно спасти и Россию, будущего которой он не видел без монархического начала и без ее государственных столпов, и свою семью.
Николай занимался делом, которое считал основным — осуществлял функции Верховного главнокомандующего. На внутреннем фронте он пытался демонстрировать свою волю, неподвластность требованиям Думы и, в то же время, лавировать, идя на точечные уступки требованиям оппозиции. В результате произошло то, что вошло в историю под названием министерской чехарды. Всего с осени 1915 по февраль 1917 года сменилось четыре премьера, пять министров внутренних дел, три военных министра, что, конечно, исключительно непродуктивно во время войны. Кроме того, такая кадровая политика воспринималась как утрата контроля над ситуацией.
И вела к утрате.
Темные силы: Распутин и Александра
Все организаторы революционного свержения императорской власти объясняли и оправдывали свою деятельность стремлением спасти страну от прогерманской клики во главе с Александрой Федоровной и Распутиным, которая определяла политику страны и сознательно вела ее к поражению.
В связи с этим существенно ответить на несколько вопросов. Был ли Распутин так зловещ и влиятелен, как это принято было считать в либеральных кругах? Сильно ли он воздействовал на императрицу и императора? Насколько прогермански ориентированы были Александра Федоровна, Распутин и их круг? И существовал ли тот заговор императрицы, который так ярко изобразил советский граф Алексей Толстой в своей одноименной пьесе, где в клику, якобы руководившую страной, стандартно зачислял также Анну Вырубову, князя Андроникова, Манусевича-Мануйлова, доктора Бадмаева и других?
Начну с последних, персонажей менее значимых. Фрейлина императрицы Танеева-Вырубова, которую молва объявляла распутной интриганкой, была дочерью главноуправляющего Собственной Его Величества канцелярией, композитора и коллекционера Александра Танеева. С императрицей она сблизилась на почве любви к музыке. Была большой почитательницей Распутина, особенно после железнодорожной катастрофы, когда врачи сочли Вырубову обреченной и от нее отказались. Распутин уверил, что та будет жить и сам взялся за лечение. Она осталась калекой, но по-прежнему была наиболее близкой подругой императрицы. В государственные дела Вырубова не вмешивалась.
Михаил Андроников, представлявший древний кахетинский род, нигде не служил, но был, выражаясь современным языком, весьма успешным лоббистом со скверной репутацией, к которому многие, тем не менее, обращались за решением самых деликатных вопросов. Иван Манусевич-Мануйлов происходил из бедной еврейской семьи, однако его усыновил богатый сибирский купец. Получив большое состояние, он стал известным журналистом, членом Союза русских драматических писателей. Одновременно дослужился до надворного советника, работая, в основном, в разведке и контрразведке. Скандальную славу он приобрел, когда, будучи помощником Штюрмера, попался на крупном вымогательстве и вынужден был покинуть свой пост. Доктор Бадмаев начинал как военный агент, дипломат, профессор восточных языков. Оставив в 1893 году министерство и кафедру в чине действительного статского советника, он полностью посвятил себя тибетской медицине. В его клинике, которая одновременно выступала политическим салоном, лечились самые высокопоставленные лица Империи. Всем им — Андроникову, Манусевичу-Мануйлову, Бадмаеву — общественное мнение инкриминировало тесные связи с Распутиным, правомонархические взгляды, что было недалеко от действительности. Но молва сильно преувеличивала их воздействие на императрицу, которая о них не могла не слышать, но едва ли была с ними знакома. И нет никаких сведений, чтобы кто-то из троих имел связи с немцами.
Распутин — фигура куда более значимая в судьбе династии и России. Он оказался подлинным проклятьем Романовых.
Массовое мистическое увлечение в петербургских салонах и придворных кругах выводило в высший свет огромное количество проходимцев и шарлатанов. Наиболее гламурным был салон великих княгинь Анастасии и Милицы — дочерей короля Николая Черногорского, вышедших замуж за Николая и Петра Николаевичей. Желанными гостями там были странники, юродивые, знахари и другие представители цеха экстрасенсов, астрологов и колдунов. Из салона княгинь-черногорок шла прямая дорога в самые высшие сферы, не гнушавшиеся модных поветрий. Этим путем прошествовали в царские покои «божьи люди» — юродивая странница Матренушка-Босоножка, эпилептичка Дарья Осипова, глухой калека Митя Коляба, французский ясновидец Филипп Низьер-Вашо. Им на смену пришел Григорий Распутин, этот «святой черт», как охарактеризует его достойный противник — беглый монах Илиодор. «Распутин был не монах, не священник, а простой «странник», каких немало на Руси, — объясняла Вырубова. — Их Величества принадлежали к категории людей, верящих в молитвы подобных странников… Их Величества говорили, что они верят, что есть люди, как и во времена Апостолов, не непременно священники, которые обладают благодатью Божией и молитву которых Господь слышит»[1242].
Момент знакомства с Рапутиным задокументирован. 1 ноября 1905 года — в самый разгар революционных схваток — Николай II записал в своем дневнике: «В 4 часа поехали в Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божьим — Григорием из Тобольской губ.»[1243]. Никаких особых эмоций от первого общения царь не испытал, беседы с «Божьими людьми» были для него обычным делом.
Среднего роста, «простецкого мужицкого вида человек, с жидкими, темно-русыми, постриженными в скобку волосами, напоминавший сидельцев кабацких заведений былых лет… Его истасканная физиономия, обрамленная темной, висевшей мочалой, бородой, имела совершенно отталкивающее выражение. Особенно омерзительны были выглядывающие из темных впадин глаза»[1244], — описывал Распутина Александр Наумов, сменивший Кривошеина на посту министра земледелия. «По внешности ему не доставало только арестантского армяка и бубнового туза на спине, — полагал Владимир Коковцов. — По замашкам — это человек способный на все»[1245].
Как только Распутин был представлен императрице, им плотно заинтересовались спецслужбы. «Это имя я впервые услышал в конце 1908 года от дворцового коменданта генерала Дедюлина, — вспоминал начальник питерского охранного отделения Александр Герасимов. — …Дед юл ин рассказал мне, что человек, носящий это имя, за несколько дней перед тем был представлен Государыне Александре Федоровне. Встреча их состоялась на квартире фрейлины Вырубовой, доверенного лица Царицы… Никаких сведений об его прошлом он узнать не мог и допускал, что в лице Распутина он имел дело с революционером, может быть, даже скрытым террористом, который таким путем пытается подойти поближе к царскому дворцу». Поскольку у Вырубовой бывал и царь, Распутина взяли в разработку: за ним установили наблюдение, навели справки на родине. Результатом расследования стали сведения о крайне безнравственном образе жизни фигуранта, который бежал из своей деревни после отбывания наказаний за кражи и другие мелкие преступления. Герасимов доложил об этом Столыпину, и тот поделился содержанием досье на Распутина с Николаем. Царь поблагодарил за информацию и выразил твердое намерение со «святым старцем» больше не видеться[1246]. Но, похоже, было уже поздно.
[1224] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 200.
[1225] Боханов А. Н. Сумерки монархии. М., 1993. С. 229.
[1226] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. IV С. 342–343, 381.
[1227] Там же. Т. V. С. 16–17.
[1228] Васильев А. Г. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 459.
[1229] Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. Заговоры перед революцией 1917 года. М., 2007. С. 98–99.
[1230] Якобий И. П. Император Николай II и революция. М., 2010. С. 111.
[1231] Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 34–35.
[1232] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 120, 121–122.
[1233] Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 205.
[1234] Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 206–207.
[1235] Васильев А. Т. Охрана. С. 465.
[1236] Цит. по: Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. С. 315.
[1237] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 314–315.
[1238] Буржуазия накануне февральской революции. С. 145.
[1239] Там же. С. 129, 139.
[1240] Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. С. 567.
[1241] Кобылин В. Анатомия измены. Император Николай II и генерал-адъютант М. В. Алексеев. Истоки антимонархического заговора. СПб., 2005. С. 239–240.
[1242] Фрейлина ее Величества Анна Вырубова/Сост. А. В. Кочетов. М., 1993. С. 274.
[1243] Дневники императора Николая II. М., 1992. С. 287.
[1244] Наумов А. Из уцелевших воспоминаний. Т. II. Нью-Йорк, 1955. С. 432–433.
[1245] Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919. Кн. 2. М., 1992. С. 33.
[1246] Герасимов А. В. На лезвии с террористами // «Охранка». Т. 2. С. 309–311.