Непосредственным политическим итогом Брусиловского прорыва стало вступление в войну на стороне Антанты Румынии, которая испугалась опоздать к послевоенному разделу добычи. В декларации, прозвучавшей 14 сентября, говорилось, что «Румыния находится перед лицом значительных территориальных перемен, которые могут создать угрозу безопасности и будущему страны» и вступает в войну из-за «желания ускорить завершение войны и удовлетворить интересы нации, включая достижение национального объединения»[1117] (изъятие у венгров Трансильвании). Страны Антанты подписали с Румынией союзный договор, правда, не понятно, принесло ли это им больше пользы или вреда. Для России однозначно Румыния стала серьезной дополнительной головной болью. Уже 28 сентября у Николая II появились румынские посланники. «Оказывается, они переживают в Бухаресте страшную панику, вызванную боязнью наступающей огромной германской армии (воображаемой) и всеобщей неуверенностью в своих войсках, которые бегут, как только германская артиллерия открывает огонь! — жаловался император супруге. — Алексеев это предвидел и несколько раз говорил мне, что для нас было бы выгоднее, если б румыны сохранили нейтралитет. Теперь, во всяком случае, мы должны им помочь, и потому наш длинный фронт еще удлиняется»[1118].
За счет войск Брусилова был удлинен левый фланг русских войск, занявших позиции вдоль линии румыно-трансильванской границы, но это не дало эффекта. «Румынские части, разбросанные почти на всем протяжении своей границы, на практике оказались неспособны оказать серьезное сопротивление австро-германцам, тем более что резервы, имевшиеся у них вначале, очень быстро были брошены в бой», — свидетельствовал генерал Василий Гурко. На левый берег Дуная — в Добруджу — был послан особый корпус, состоявший из русских и сербских дивизий. «При отправке этих войск народ в России цеплялся за обманчивую надежду, что болгары не решатся обнажить меч на братьев и потомков тех солдат, которые менее сорока лет назад напоили болгарскую землю своей кровью, чтобы ее ценой создать независимую Болгарию, — сокрушался Гурко. — Вскоре, несмотря ни на что, эти иллюзии поблекли и окончательно умерли, когда этот самый русско-сербский корпус, столкнувшись в тяжелом кровопролитном бою с превосходящими силами болгар, потерпел серьезное поражение…»[1119]. Румыния попала под совместный натиск болгарских, австро-венгерских, германских и турецких войск. Остатки ее армии и русско-сербский корпус были отброшены к устью Дуная и в северную Молдавию. Румынские части занимали лишь тридцатикилометровый участок линии обороны в Трансильванских Карпатах.
Именно Румынский фронт к концу 1916 года оказался слабым местом для России. «В Румынии дела неважны — главным образом по той причине, что наши войска не могут туда добраться из-за скопления беженцев на железных дорогах. В Добрудже нашим войскам пришлось отступить до самого Дуная, так как их было слишком мало, чтобы защитить длинный и редкий фронт»[1120], — информировал Николай II императрицу. Но даже на этом — самом сложном для России — фронте ситуация была далека от безнадежной. Как свидетельствовал Гурко, временно замещавший тогда Алексеева, «наше положение на новом румынском фронте с каждым днем становилось легче, а работа постепенно входила в нормальное русло»[1121].
Итак, к началу 1917 года стратегическое положение России было не блестящим, но гораздо лучше, чем за год до этого. Чувствовать себя обреченными куда больше оснований было у стран Четверного союза, хотя их войска все еще оккупировали Бельгию, немалую часть российской (польской, литовской и белорусской) и французской территорий, почти весь Балканский полуостров. Мобилизационные возможности Центральных держав были на пределе. В Германии стали призывать в действующую армию 19-летних юношей, Австро-Венгрия увеличила призывной возраст до 55 лет, Турция — до 50. В гораздо большей степени, чем в начале войны, наладилось взаимодействие между союзниками по Антанте. 23 августа они подкрепили свои отношения заключением договора, не допускавшего сепаратного мира. Уже было ясно, что в войну против Германии в ближайшее время вступит экономически наиболее сильная страна мира — Соединенные Штаты. Как справедливо подчеркивал ведущий советский историк Первой мировой войны Андрей Зайончковский, «1916 г. был годом перелома, подорвавшим в корне военную мощь Центральных держав и, наоборот, доведшим силу Антанты до кульминационного развития. Это был год, определивший победу Антанты в будущем»[1122].
Россия тоже заметно укрепила свои боевые возможности, и лучше всего об этом мог судить противник. «Сражения 1916 г. на востоке обнаружили и здесь весьма значительное повышение роли технических средств, проявившееся особенно в обилии снарядов, — писал Людендорф. — Россия частично перенесла свою военную промышленность в Донецкий каменноугольный бассейн и значительно развила ее. Япония снабжала ее все усерднее. С окончанием постройки Мурманской железной дороги и усовершенствованием Сибирской должен был возрасти также ввоз из Японии, Америки, Англии и Франции. На всех театрах военных действий Антанта имела возможность усилить свое численное превосходство…»[1123].
Пусть и не в обещанных и законтрактованных размерах, но стала поступать реальная военно-техническая помощь. Так, в 1915 году Россия получила из-за рубежа чуть более тысячи пулеметов и около миллиона 3-дюймовых снарядов, а через год, соответственно, 9,5 тысяч и восемь миллионов. На очереди стояли поставки тяжелой артиллерии — калибров 6,8,10,11,12 дюймов, — которые должны были начаться весной 1917 года[1124].
Наладились систематические поставки с Востока. За первые два года войны доля России в японском товарообороте выросла с 1,5 до 13,4 %, к нам шли поставки оружия, металлов, медикаментов. Почти исключительно на Россию работала кожевенная промышленность Японии. Из Китая шло сырье для военной и пищевой промышленности, мясные продукты, соевые бобы. Монголия в 1916 году отправила 175 тысяч голов крупного рогатого скота и 100 тысяч овец. Многократно увеличился поток продовольствия и сырья из Ирана (на Россию пришлось 63,8 % его внешней торговли), Афганистана, Индии[1125].
Наша страна значительно нарастила свою собственную военную промышленность. В июне 1916 года Алексеев докладывал Николаю II: «Тульский оружейный завод вместо 700 пулеметов в год дает их 800 в месяц и дойдет до 1000; трубочные наши заводы вместо 40–50 тысяч в месяц дают теперь около 70 тысяч трубок в день; оружейные заводы вместо нескольких тысяч винтовок в месяц дают их ежемесячно до 110 тысяч и проч. Главное артиллерийское управление строит 15 новых заводов, часть которых должна вступить в производство в этом году»[1126]. Всего же в стране по сравнению с первым годом войны в 1916-м производство винтовок выросло вдвое, пулеметов — в шесть раз, легких орудий — в девять раз, 3-дюймовых снарядов — в 16 раз, тяжелых орудий — втрое. К концу года Россия вооружила, снабдила и выставила на поле боя 65 армейских корпусов (не считая 10 кавалерийских) вместо тех 38, которыми располагала в начале войны[1127]. Численность действующей армии, колебавшаяся осенью 1915 года между 3 и 4 миллионами, к началу 1916 года достигла шести, а к концу — семи миллионов военнослужащих.
Кардинальным образом улучшилась ситуация с артиллерией. В 1916-м армия тратила в 7 раз больше снарядов, чем годом ранее. В 1917 год русская полевая артиллерия вступила с запасом в 3 тысячи снарядов на трехдюймовое полевое орудие и в 3,5 тысячи на горное орудие того же калибра. Их запас достигал 16,3 млн штук, производство достигало 3,5 млн в месяц. Его даже начали постепенно сокращать. Если в начале 1916 года запас снарядов к крупнокалиберным 48-линейным гаубицам составлял 275 тысяч, то в течение года на фронт поступило 2,15 млн снарядов. А запас снарядов к тяжелым орудиям всех калибров в пять с лишним раз превысил тот же показатель на день начала войны[1128]. Не случайно, что отвечавший за снаряды генерал Маниковский царским приказом был произведен за отличие по службе из генерал-лейтенантов в генералы от артиллерии.
После нарушения Германией Женевской конвенции о неприменении отравляющих веществ в России начала развиваться собственная химическая промышленность. «Можно с уверенностью сказать, что потребность нашей армии и флота породила у нас мощную отрасль промышленности — химическую, совершенно не зависимую от заграничного сырья»[1129], — утверждал курировавший это направление генерал-лейтенант Ипатьев. С 1916 года на вооружение стали поступать химические артиллерийские снаряды и мины. К началу 1917 года действовало уже 33 завода по производству серной кислоты, 25 бензольных предприятий[1130].
Состоялась авиация как род войск. Следивший за этим родом войск великий князь Александр Михайлович имел основания утверждать: «Если о нашей обороноспособности можно было судить по развитию воздушных сил, то дела наши на фронте обстояли блестяще. Сотни самолетов, управляемых искусными офицерами-летчиками и вооруженных пулеметами нового образца, ожидали только приказа, чтобы вылететь в бой… Два с половиной года тому назад я начал свою работу в салон-вагоне, в котором помещалась и моя канцелярия, и наши боевые силы. Теперь — целый ряд авиационных школ работал полным ходом, и три новых авиационных завода ежедневно производили самолеты в дополнение к тем, которые мы беспрерывно получали из Англии и Франции»[1131]. Успех Брусиловского прорыва был во многом обеспечен именно авиацией: русские летчики сумели сфотографировать все вражеские позиции в полосе наступления, что позволило в течение нескольких часов подавить огневые точки. Безоружные в начале войны, самолеты получили на вооружение пулеметы и авиабомбы, впервые возникла истребительная авиация. Для поражения особо важных целей на территории противника использовались бомбардировщики «Илья Муромец» — четырехмоторные произведения Сикорского, переделанные из пассажирского самолета S-22, — которые действовали в звеньях по 2–4 самолета, сопровождаемых истребителями. В 1915 году возникла и начала активно развиваться зенитная артиллерия. Первая ее батарея прикрывала Царское Село. Появились и подвижные зенитные комплексы, которые устанавливались на автомобили[1132].
Рос российский флот. Как подчеркивал адмирал Бубнов, «начали поступать броненосцы новейшего типа… С вступлением их в строй вся система обороны Балтийского театра войны и правого фланга нашего сухопутного фронта получила вполне надежную и непоколебимую опору»[1133]. Заканчивалась постройка четырех дредноутов для Балтийского флота и трех — для Черноморского.
Но, может быть, российская военная промышленность работала на последнем пределе своих возможностей? Тоже нет. Реализовывалась программа строительства предприятий военно-промышленного комплекс стоимостью в 600 млн рублей (сумма сопоставимая с размером собственных капиталов всех частных банков в России, который составлял в 1916 году 815,6 млн рублей). По информации, приведенной на заседании Совета министров под председательством Штюрмера, Военное министерство приступало к «постройке 54 обширных заводов». В их числе были авиационные, автомобильный, моторостроительный, электротехнический заводы Главного военно-технического управления и Управления военно-воздушного флота; тротиловый, телеграфно-телефонный, сернокислотный и лесотехнический заводы Главного артиллерийского управления и другие. К концу февраля 1917 года имелись санкции Совета министров и законодательных учреждений на строительство 17 крупных заводов общей стоимостью более 470 млн рублей[1134].
У великого князя Кирилла Владимировича были основания писать: «Наконец-то у наших армий было все необходимое, и впервые с начала войны появилась даже надежда на ее победное завершение. Мы перехватили инициативу на различных участках германского фронта… Полная реорганизация, перевооружение и перегруппировка проходили во всех частях наших вооруженных сил… Наступление по всей линии фронта было запланировано на апрель 1917 года»[1135]. Другое дело, что правительство могло бы лучше пиарить свои достижение. Но могло ли?
Все только что приведенные мною данные составляли в то время военную тайну и не могли звучать в прессе. Но следует также признать, что инструменты внутренней пропаганды были использованы властью явно недостаточно, чтобы создать в обществе чувство уверенности в победе. Сложности создавало и бюрократическое регулирование освещения деятельности первых лиц государства, Ставки, высших военных кругов. «Так, сухие отчеты Министерства императорского двора о поездках царя по стране, перепечатывавшиеся в газетах, не передавали атмосферу того энтузиазма, который действительно сопровождал порой его визиты, — отмечает исследователь имиджа императорской фамилии в годы войны Борис Колоницкий. — Публикация же корреспондентских отчетов в газетах встречала затруднения. Бюрократические процедуры, созданные в свое время для укрепления авторитета монарха и его семьи, в специфических условиях военного времени порой деформировали процесс патриотической мобилизации»[1136]. Михаил Лемке, занимавшийся в Ставке, говоря современным языком, связями с общественностью, подготовил доклад начальнику штаба, в котором подчеркивалось: «Целым рядом условий печать поставлена в такое положение, при котором она совершенно не имеет возможности удовлетворить запросы общества вследствие крайней скудости, туманности и неверности даваемых ею сведений и освещения всего, относящегося к ходу военных действий. Главная причина такого положения печати — отсутствие необходимого руководства… какой бы то ни было связи между печатью и единственным компетентным для нее органом — штабом Верховного главнокомандующего». Лемке считал целесообразным «нахождение в месте расположения штаба нескольких корреспондентов наиболее влиятельных столичных и провинциальных газет, руководимых в этом отношении самим штабом»[1137], однако руководство Ставки не проявило готовности к такой открытости. Российская власть явно отставала в использовании инструментов пропаганды не только от своих зарубежных коллег, но и от оппозиции.
Но, может быть, дальнейшее продолжение войны с нашей стороны было невозможно из-за огромных боевых потерь в армии и истощения людских ресурсов страны? Человеческие потери были огромными, но гораздо меньше, чем будет принято считать в советские времена, когда Троцкий называл цифру убитых в 2,5 млн человек, а Михаил Фрунзе — более трех миллионов[1138]. Наиболее авторитетные демографы называют цифры в пределах 900 тысяч —1,3 млн человек[1139], что очень много, тем более что эта цифра не включает в себя раненых, искалеченных и пропавших без вести. Но следует подчеркнуть, что наши потери убитыми, умершими от ран и ранеными (5,5 млн человек) были меньше, чем у Германии (6,05 млн), воевавшей на два фронта. А российские потери по отношению к общему числу мобилизованных были вообще наименьшими из всех основных воевавших стран — 35,5 %, по сравнению с 47 % — у Франции и 55 % — у Германии[1140]. И уж в любом случае наши потери в Первой мировой войне были многократно меньше жертв той братоубийственной гражданской войны, которая вспыхнет вслед за революцией.
Безусловно, мобилизация 15,8 млн человек оказывала серьезное давление на рынок труда, вымывала кадровый состав предприятий, оставляла без рабочих рук многие крестьянские хозяйства, вела к огромным человеческим трагедиям. Однако ситуация с людскими ресурсами в России была лучше, чем во всех других основных воевавших странах. За всю войну у нас было мобилизовано в армию 8,7 % населения страны, тогда как в Великобритании — 10,7, во Франции и Австро-Венгрии — 17, а в Германии — целых 20,7 %[1141].
А может быть, революционная смена режима была необходима и неизбежна потому, что в противном случае стране грозили экономический коллапс и голод, как доказывали оппозиционные лидеры?
Финансы находились в относительно удовлетворительном для военного времени состоянии. Хотя, конечно, сухой закон проделал огромную и невосполнимую дыру в бюджете, мало что дав взамен: в трактирах и ресторанах коньяк распивался из чайной посуды, резко выросли контрабанда спиртного и самогоноварение. Военный бюджет в 1916 году достигал 25 млрд рублей и покрывался на 10 млрд казной и внутренними займами, на 7 — зарубежными кредитами (5,5 млрд предоставила Англия), а остальное — за счет печатного станка.
Промышленность продолжала расти, однако в огромной степени за счет оборонных заказов. Их выполняли все военные заводы, а также 3846 частных и казенных гражданских предприятий промышленности. Из 2.4 млн индустриальных рабочих 2 млн, или 86 %, трудилось на оборону[1142]. По сравнению с довоенным уровнем, в 1916 году стоимость оборудования всех промышленных предприятий удвоилась, объем машиностроительной продукции вырос в 1,5 раза, химической промышленности — в 2,5 раза[1143]. Добыча угля выросла за два года с 1,9 до 2,1 млрд пудов, нефти — с 550 до 602 млн пудов. При этом почти все имевшееся железо шло на вооружение, боеприпасы, рельсы, и его не оставалось на плуги и гвозди. Металлов не хватало в принципе.
Если в довоенное десятилетие в России строилось в среднем по 1750 километров железнодорожного полотна в год, то «за два военных года — с января 1915 по январь 1917 года — было проложено 6800 километров рельсовых дорог, то есть в среднем 3400 за год». Приоритетная программа Министерства путей сообщения включала в себя «прокладку в Сибири вторых путей на всем протяжении однопутной Транссибирской железной дороги, переделку узкоколейной Московско-Архангельской линии на широкую колею с использованием тяжелых рельсов и строительство Мурманской железной дороги, открытой в декабре 1916 года»[1144]. 1050-километровую железнодорожную колею до Мурманска удалось построить рекордными темпами — за 12 месяцев. Всего к 1917 году было проложено 12 тысяч километров полотна железной дороги из 17 тысяч, ранее намеченных военно-транспортной программой правительства[1145]. В прокладке путей огромную роль сыграли созданные Ставкой железнодорожные батальоны, которые также управляли транспортными артериями на захваченных территориях.
Росла и легкая промышленность. Однако население не вполне отдавало себе отчет, что на 3/4 она работала на то, чтобы одеть и обмундировать армию. А за ее пределами образовался дефицит. В городах и деревнях не хватало сапог, мануфактуры, плугов, элементарных гвоздей.
Что снизилось за годы войны, так это собственное сельскохозяйственное производство, и потери не полностью компенсировалось поставками извне. «В начале войны в России никому не приходила в голову мысль о необходимости бережливого расходования ее сельскохозяйственных богатств, — подмечал генерал Юрий Данилов. — Меры по введению в Германии надзора за расходованием припасов вызывали в России лишь иронические замечания о скором приближении времени, когда мир для немецкого народа станет необходимостью. Только в 1915 г. с отступлением русской армии из западно-пограничной полосы, в которой погибли весь урожай и масса скота, только тогда начал в армии чувствоваться недостаток продовольственных припасов и продуктов»[1146]. Уже с осени 1915 года три четверти городов страны, по свидетельству видного экономиста Николая Кондратьева, испытывали дефицит тех или иных продуктов, а со следующей весны по инициативе земств и городского самоуправления в ряде местностей — не в столицах — стала вводиться карточная система, причем карточки не всегда были обеспечены реальными продовольственными товарами[1147]. Урожай 1916 года составил не более 72 % от среднего за предшествовавшие годы, сократились поставки продовольствия в столицы.
Возмущение общественности не знало предела. «С продовольствием стало совсем плохо, — сокрушался Родзянко. — Города голодали, в деревнях сидели без сапог, и при этом все чувствовали, что в России всего вдоволь, но нельзя ничего достать из-за полного развала в тылу. Москва и Петроград сидели без мяса, а в это время в газетах писали, что в Сибири на станциях лежат битые туши… Все попытки земских организаций и отдельных лиц разбивались о преступное равнодушие или полное неумение что-либо сделать со стороны властей»[1148]. Что ж, ситуация в народном хозяйстве во время войны везде была не простой, а бардака, извините за выражение, в России всегда хватало.
Однако следует заметить, что, с одной стороны, продовольственные трудности в России имели куда меньшие масштабы, чем в других воевавших странах, и значительную массу населения не затронули вообще. А, с другой стороны, для дефицитов имелся и ряд причин непреодолимой природы. За годы войны заметно сократилось число занятых в сельском хозяйстве, а также площадь обрабатываемых земель, в том числе и из-за захвата их неприятелем. Подорванной оказалась материально-техническая база сельского хозяйства. К началу 1917 года из деревни в армию было изъято 2,6 млн лошадей, 30 % дворов оказались безлошадными. Парк сельхозмашин сократился на треть[1149]. При этом резко увеличилось количества едоков, получающих продовольствие бесплатно — в армии и на оборонных производствах.
Небезосновательно мнение современных статистиков о том, что «существенную стимулирующую роль в ускорении кризисных процессов сыграло… утверждение Государственной думой фиксированных закупочных цен на рожь и пшеницу в конце 1915 г. и принятое весной 1916 г. царским правительством решение о введении продразверстки»[1150]. По воспоминаниям генерала Гурко, самым непосредственным образом сталкивавшегося с экономическими вопросами в Ставке, «когда министром земледелия был назначен граф Бобринский, в соответствии с требованиями общественных деятелей, которые заботились исключительно об интересах города и промышленных рабочих, были введены твердые цены на сельскохозяйственную продукцию без одновременного ограничения цен на предметы первой необходимости сельского населения. Такая практика явилась нарушением фундаментального экономического принципа сбалансированности спроса и предложения. Незаметно, но и неизбежно количество предпринимателей, работающих на рынке сельскохозяйственной продукции, стало сокращаться, а следовательно, столь же неизбежно, но для армии весьма чувствительно начали уменьшаться поставки провианта на ее склады»[1151].
Действительно, попытка правительства прибегнуть к мерам регулирования военного времен, связанным с разверсткой хлеба по твердым ценам, провалилась. Как заключал Кондратьев, разверстка «требовала слишком много предпосылок неэкономического порядка, расходящихся с частнохозяйственным и побеждающих его. Нужно было иметь высококультурную массу с сильно развитым сознанием государственности»[1152]. Такой массы, естественно, в деревне не было. Крестьяне держали хлеб и другие продукты в закромах, дожидаясь повышения цен и тем самым подталкивая этот процесс. За годы войны стоимость продовольствия выросла в 3–4 раза, заметно опережая увеличение доходов. Были сбои и с транспортом, связанные с ростом военных перевозок, износом подвижного состава в условиях перегруженности вагоностроительных и ремонтных предприятий непрофильными оборонными заказами.
В создании продовольственных трудностей свою роль сыграли и земства, которые в условиях дефицита начали придерживать товары на территории подведомственных им губерний и соответственным образом регулировать железнодорожные перевозки, проявляя вполне объяснимый региональный эгоизм. Японский историк Мацузато вообще утверждает, что земства своим местничеством и хлебно-железнодорожным эгоизмом привели к политическому инфаркту столицу империи, а с ней и все романовское государство. «Если говорить коротко, — уверен он, — царизм пал из-за межрегиональных противоречий»[1153].
С точки зрения истории революции наибольшее значение имеет вопрос о продовольственном обеспечении армии и столицы. Источники фиксируют большие проблемы с обеими.
В ноябре 1916 года для армии было погружено 73,7 % вагонов продовольствия и фуража от положенного. «Вместо того, чтобы иметь месячный запас, мы живем ежемесячным подвозом, — жаловался в Ставке главком Западного фронта Эверт. — У нас недовоз и недоед, что действует на дух и настроение». Генерал Немов, в свою очередь, жаловался Эверту, что «некоторые войсковые части давно уже едят только рыбу за недостатком мяса и жиров… Вместо крупы войска получают чечевицу, а в последнее время вместо полной дачи хлеба — сухари». Недопоставлялись чай, сахар, сухофрукты. Вместо зернового фуража лошадей все больше кормили сеном или соломой, но и их не хватало[1154]. Однако панических настроений в связи с продовольственным снабжением армии не было. Василий Гурко в качестве временного начштаба Ставки 27 декабря 1916 года проводил специальное совещание, посвященное «прокормлению 10 миллионов ртов». Выяснилось, что цифра в 10 млн была интендантством преувеличена и включала в себя списочный, а не реальный состав военнослужащих. А результаты совещания давали основания Гурко сделать вывод, «что со временем действительные потребности войск будут удовлетворены, и что поставки всего необходимого для армии будут постепенно возрастать»[1155].
[1117] Піддубний І. Перша світова війна та утворення «Великоі Румуни» // Перша світова війна та проблеми державотворення у центральній та східній Европі. Чернівці, 2009. С. 136.
[1118] Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. Т V М.-Л., 1927. С. 79.
[1119] Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 234.
[1120] Переписка Николая и Александры Романовых. Т V. С. 177.
[1121] Гурко В. Война и революция в России. С. 243.
[1122] Зайончковский А. П. Мировая война 1914–1918 гг. Т.2. М., 1938. С. 101.
[1123] Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 2005. С. 302.
[1124] Гурко В. Война и революция в России. С. 266.
[1125] Ионичев Н. П. Внешнеэкономические связи России (IX- начало XX века). М., 2001.
[1126] Дневники и документы из личного архива Николая II. Мн., 2003. С. 339.
[1127] Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая II. Т. 2. М., 1992. С. 204–205.
[1128] Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в войну: 1914–1918. Ч. 3. М., 1923. С. 92, 143, 217–219.
[1129] Ипатьев В. Работа химической промышленности на оборону во время мировой войны. Пг., 1920. С. 4.
[1130] Марков О. Д. Русская армия 1914–1917. СПб., 2001. С. 194; Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX века. М., 1986. С. 110.
[1131] Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мн., 2004. С. 266–267.
[1132] Родина. № 8–9. 1993. С. 68–71; Марков О. Д. Русская армия 1914–1917. С. 98; Быков М. На высоте // Русский мир. ru. Март 2010. С. 36–43.
[1133] Бубнов А. Д. В царской ставке // Конец российской монархии. М., 2002. С. 59.
[1134] Поликарпов В. В. От Цусимы к Февралю. Царизм и военная промышленность в начале XX века. М., 2008. С. 337–338, 335.
[1135] Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. М., 2006. С. 170–171.
[1136] Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010. С. 572.
[1137] Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. 1914–1915. Мн., 2003. С. 242-
[1138] Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 49; Фрунзе М. В. Собрание сочинений. Т 2. М.-Л., 1926. С. 73–78.
[1139] Урланис Б. У. История военных потерь. СПб.-М., 1998. С. 146–149; Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне // Военно-исторический журнал. 1993. № 2. С. 54.
[1140] Головнин Н. Е. Россия в Первой мировой войне. М., 2006. С. 174.
[1141] Россия и СССР в войнах XX века. Статистическое исследование. М., 2001. С. 65.
[1142] Россия в мировой войне 1914–1918 гг. в цифрах. М., 1925. С. 70, 130.
[1143] Шигалин Г. И. Военная экономика в Первую мировую войну (1914–1918 гг.). М., 1956. С. 144.
[1144] Гурко В. Война и революция в России. С. 258.
[1145] Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая II. Т 2. С. 205, 204.
[1146] Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. С. 389.
[1147] Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М., 1991. С. 161–162, 296.
[1148] Родзянко М. В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 199.
[1149] Пушкарева И. М. Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 г. в России. М., 1982. С. 78.
[1150] Полетаев А. В. Экономические кризисы в России в XX веке (статистическое исследование) // Истоки. Вып. 3. М., 2001. С. 215.
[1151] Гурко В. Война и революция в России. С. 232.
[1152] Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. С. 203–204.
[1153] Мацузато К. Земство во время Первой мировой войны. Межрегиональные конфликты и падение царизма // Земский феномен: Политологический подход. Саппоро, 2001. С. 146.
[1154] Смольянинов М. М. Морально-боевое состояние российских войск Западного фронта в 1917 году. Мн., 2008. С. 26–27, 29.
[1155] Гурко В. Война и революция в России. С. 253.