Голос земли. Легендарный бестселлер десятилетия о сокровенных знаниях индейских племен, научных исследованиях и мистической связи человека с природой: читать начало книги онлайн

Тем не менее каждое утро я наблюдала за тем, как кофе исчезает в рыхлом коричневом черноземе, словно возвращаясь к своим истокам. Как струя кофе, льющаяся по камням, раскрывала листочки мха, так этот ритуал возвращал мне покой, открывал мое сердце и душу навстречу тому, что я знала, но забыла. Произнесенные слова и кофе призывали нас помнить о том, что эти леса и озера – дар. Ритуалы большие и маленькие обладают силой концентрировать внимание на том, как жить в этом мире осознанно, пробудившись ото сна. Видимое стало невидимым, слившись с землей. Быть может, ритуал был архаичным, но даже в своем замешательстве я осознавала, что земля пьет эту жидкость, как будто так и надо. Земля знает, кто ты, даже когда ты сам себя потерял.

История народа движется вперед, как каноэ, захваченное течением реки, прибивая нас все ближе и ближе к тому месту, с которого мы начали свой путь. Когда я выросла, моя семья вновь обрела утраченные племенные связи, наши исторические корни. Мы нашли людей, которые знали наши истинные имена. И когда я в Оклахоме впервые узнала, как возносятся слова благодарности на все четыре стороны света на восходе – приношение священного табака на древнем языке, – я вновь услышала голос моего отца. Язык был другим, но чувства те же.

Наш семейный ритуал проходил обособленно, но он подпитывался той же связью с землей, основанной на уважении и благодарности. Теперь круг, очерченный вокруг нас, стал больше, охватывая целый народ, которому мы снова принадлежим. Но все равно вместе с приношением мы так же произносим: «Мы здесь». И в конце я в очередной раз слышу, как земля тихо бормочет про себя: «О, вот те, кто знает, как нужно благодарить». Сегодня мой отец может произнести свою молитву на родном языке. Но первой была фраза: «Для богов Тахавуса», произнесенная так, что я всегда буду ее слышать.

Присутствуя при настоящих древних ритуалах, я поняла, что наше приношение кофе было не устаревшим обычаем, просто это было нашим собственным обрядом.

Во многом тому, кто я есть и чем занимаюсь, я обязана тому приношению моего отца у озера. И каждый мой день начинается со слов благодарности начинающемуся дню, напоминающих ту самую фразу: «Для богов Тахавуса». Моя деятельность эколога, писателя, матери и связующего звена между научным и традиционным способами познания, каким я являюсь, произрастает из силы этих слов. Они напоминают мне о том, кто мы такие, о наших дарах и нашей ответственности за эти дары. Ритуал – это способ единения с семьей, своим народом, с родной землей.

Наконец-то я поняла смысл приношения богам Тахавуса. Для меня это единственная вещь, которая не была забыта и которая не могла кануть в Лету: знание того, что мы принадлежим этой земле, что мы люди, которые знают, как благодарить. Это знание поднялось из самых глубин кровной памяти, знание, которое земля, озера и духи хранили для нас. Годы спустя, уже имея свой ответ на этот вопрос, я спросила отца: «Как возник этот ритуал? Ты узнал о нем от своего отца, а он – от своего? Неужели он идет еще с тех времен, когда наш народ плавал на каноэ?»

Отец надолго задумался, а потом ответил: «Нет, не думаю. Просто это то, что мы делали. И это казалось нам правильным». Вот и все.

Однако через несколько недель, когда мы снова заговорили, отец сказал: «Я думал о кофе и о том, как мы начали отдавать его земле. Ты знаешь, что это был сваренный кофе. Там нет фильтра, и если он сильно кипит, то гуща пенится и застревает в носике кофейника. Так что первой чашкой, которую ты наливаешь, ты пробиваешь эту пробку, и этот кофе уже испорчен. Думаю, что поначалу мы делали это, чтобы прочистить носик». Это было все равно как узнать, что вода так и не превратилась в вино: все слова о благодарности, вся эта история о памяти народа сводились на нет – просто к способу слить кофейную гущу?

«Но, знаешь, – добавил он, – так было не всегда. Началось все именно с этого, но потом превратилось во что-то иное. Это стало своего рода проявлением уважения, способом выразить свою благодарность. Одним прекрасным летним утром, я надеюсь, и ты испытаешь от этого радость».

В этом, я думаю, и заключена сила ритуала: она объединяет обыденное и священное. Вода превращается в вино, а кофе – в молитву. Материальное и духовное сливаются воедино, как смешивается кофейная гуща с черноземом, как поднимается и соединяется с утренним туманом пар, идущий от чашки кофе.

Что еще ты можешь предложить земле, у которой есть все? Что еще ты можешь дать ей от себя лично? Семейный ритуал – это то, что помогает обрести свой дом.

Астры и золотарник

Девочка на фотографии держит дощечку со своим написанным мелом именем и словами: «Класс 75-го года». У этой девочки смуглое лицо, длинные темные волосы и очень черные проницательные глаза, которые неотрывно смотрят на тебя. Я помню тот день. На мне была новая клетчатая рубашка, подаренная родителями, – наряд, который я считала традиционным для егерей. Когда спустя годы я смотрела на этот снимок, для меня он был загадкой. Я ведь помню, как ликовала, когда поступила в колледж, но на лице девочки на фото нет ни малейшего намека на радость.

Я заранее подготовила все ответы для собеседования. Я хотела произвести хорошее впечатление. Тогда в лесничестве почти не было женщин, и уж точно ни одна из них не была похожа на меня. Преподаватель, проводивший собеседование, взглянул на меня поверх очков и спросил: «Итак, почему вы выбрали профильным предметом ботанику?» Его карандаш замер над листком с моей анкетой.

Что я могла ему ответить? Как я могла объяснить ему, что я родилась ботаником, что в коробках из-под обуви под кроватью я храню семена и засушенные листья, что я всегда остановлю свой велосипед, если замечу неизвестный мне вид, что все мои мечты связаны с растениями и что они просто выбрали меня? И я сказала ему правду. Я гордилась своим хорошо продуманным ответом, его изысканностью, хотя подобная уловка первокурсницы была очевидна и заключалась в стремлении показать, что я уже знала названия некоторых растений и ареал их обитания, глубоко понимала их природу и была явно хорошо подготовлена к учебе в колледже.

Я сказала ему, что выбрала ботанику, потому что хочу узнать, почему астры и золотарник так хорошо смотрятся вместе.

Уверена, что при этом я улыбалась, сидя в своей красной клетчатой рубахе.

Но мужчина не улыбнулся в ответ. Он отложил в сторону карандаш, как будто не было необходимости фиксировать то, что я сказала. «Мисс Уолл, – произнес он, взглянув на меня с разочарованной улыбкой, – должен заметить, что то, о чем вы говорите, не наука. Это совсем не то, чем занимаются ботаники». Но он пообещал помочь мне: «Я записываю вас на курс общей ботаники, чтобы вы узнали, что это такое». Так началась моя учеба.

Мне нравилось воображать, что это были первые цветы, которые я увидела через плечо моей матери, когда розовое одеяльце соскользнуло с моей головы, и их краски заполнили мое сознание. Я слышала, что ранние впечатления могут настроить мозг на определенные стимулы, вследствие чего они обрабатываются быстрее и увереннее, чтобы их можно было использовать снова и снова, потому мы их и помним. Это любовь с первого взгляда. Сквозь замутненный взор новорожденного их яркость сформировала первые «ботанические» синапсы в моем бодрствующем младенческом мозгу, который до тех пор фиксировал только расплывчатую мягкость розовых лиц. Наверное, все взоры были обращены на меня – маленького пухленького спеленутого ребенка, а мой – на астры и золотарник. Я родилась одновременно с этими цветами, и они каждый год возвращались на мой день рождения, вовлекая меня в наш общий праздник.

Люди стекаются к нашим холмам, чтобы насладиться огненной сюитой октября, но они зачастую пропускают возвышенную прелюдию сентябрьских полей. Как будто в дополнение к богатым краскам урожая – персиков, винограда, сладкой кукурузы, тыквы, – поля расцвечиваются полосами золотисто-желтого и пятнами темно-пурпурного. Шедевр!

Представьте себе фонтан, извергающий ярко-желтые гроздья ослепительного фейерверка из хризантем, – так вот это канадский золотарник. Каждый стебель почти метровой высоты – словно гейзер, бьющий струей маленьких сияющих звездочек, нежных и одновременно пышных в своей массе цветков. Там, где почва достаточно влажная, они растут бок о бок со своими идеальными партнерами – новоанглийскими астрами. Это вам не бледные местные многолетники со слабым оттенком лавандового или небесно-голубого цвета. На фоне царственного пурпура этих астр фиолетовый цвет потеряется. Бахрома пурпурных лепестков, напоминающих лепестки ромашек, обрамляет похожий на полуденное солнце диск – золотисто-оранжевый, чуть темнее, чем цвет окружающего золотарника. Каждое из этих растений само по себе совершенство, а когда они вместе, визуальный эффект ошеломляет. Пурпурный и золотой – геральдические цвета короля и королевы луга, королевский кортеж в дополняющих друг друга цветах. Я только хотела понять, почему так происходит.

Почему они держатся рядом, когда могли бы расти по отдельности? Почему именно эта пара? В полях так много розового, белого и голубого. Неужели это великолепное сочетание пурпурного с золотом – всего лишь случайное совпадение? Но еще Эйнштейн утверждал:«Бог не играет в кости со Вселенной». Так в чем же причина? Почему мир так прекрасен? Ведь все могло бы быть иначе: цветы могли бы выглядеть отталкивающе и при этом выполнять свою функцию. Но ведь это не так. Меня заинтересовал этот вопрос.

Однако мой преподаватель сказал: «Это не наука». То есть это не то, что изучает ботаника.

Я хотела знать, почему стебли одних растений легко гнутся при плетении корзин, а другие ломаются, почему самые крупные ягоды растут в тени и почему из них делают лекарства, какие растения съедобны и почему те маленькие розовые орхидеи растут только под соснами.

«Это не наука», – заявил он. И ему, умудренному опытом профессору ботаники, работающему в лаборатории, конечно, виднее. «А если вы хотите изучать красоту, то вам дорога в художественное училище». Он напомнил мне о моих колебаниях в выборе колледжа, когда я никак не могла решить, кем стать – ботаником или поэтом. И поскольку мне объяснили, что я не могу делать одновременно и то и другое, я выбрала растения. Он сказал мне, что наука – это не про красоту и не про то, что связывает растения и людей.

Мне нечего было ему возразить, я допустила ошибку. Я не возмутилась, а лишь немного смутилась. Аргументов у меня не было. Он закончил заполнять мою анкету и отправил сделать фото. Больше я об этом не думала. И только позже я поняла, что со мной повторяется история моего деда, его первого дня в школе, когда ему приказали оставить в прошлом родной язык, культуру, семью. Профессор заставил меня сомневаться в том, что касалось моих знаний и моей культуры, утверждая, что его образ мышления единственно правильный. Вот только меня, в отличие от деда, не стригли.

Расставшись с детством, проведенным в лесу, и попав в университет, я, сама того не сознавая, поменяла мировоззрение, перейдя от постижения естественной истории опытным путем, когда я воспринимала растения как своих учителей и товарищей, с которыми была связаны взаимными обязательствами, к научным методам. Вопросы, которыми задавались ученые, были не «Кто ты такой?», а «Что это такое?». Никто не спрашивал у растений: «Что вы можете нам рассказать?» Основной вопрос был: «Как это работает?» Ботаника, которой меня учили, была редукционистской, механистичной и сугубо объективной. Растения сводились к объектам, переставая быть субъектами. Людям с таким мировоззрением, как у меня, было трудно привыкнуть к подобному научному подходу и методам преподавания. Единственным способом примириться с этим было убедить себя в том, что все те вещи, в которые я всегда верила относительно растений, на самом деле далеки от науки.

Первый курс по прикладной ботанике стал катастрофой. Я едва смогла дотянуть до оценки «С», мне не хватало усердия для запоминания уровня концентрации необходимых для растений питательных веществ. Были моменты, когда я хотела все бросить. Но чем больше я узнавала, тем сильнее меня увлекала сложная структура листа и алхимия фотосинтеза. О взаимодействии астр и золотарника никто не говорил, но я выучила наизусть латинские названия растений, словно это была поэзия, с легкостью заменяя название «золотарник» латинским термином Solidago canadensis. Я была просто зачарована экологией, эволюцией, систематикой, физиологией, почвоведением и грибами. Меня окружали мои добрые учителя – растения. И мне повезло встретить хороших преподавателей, душевных и доброжелательных профессоров, занимающихся наукой по велению сердца, независимо от того, признавались они в этом или нет. Они тоже были моими учителями. А еще я всегда слышала какой-то внутренний зов, заставляющий меня обернуться. И когда я оборачивалась, я не могла понять, что стояло позади меня.