Голос земли. Легендарный бестселлер десятилетия о сокровенных знаниях индейских племен, научных исследованиях и мистической связи человека с природой: читать начало книги онлайн

Льюис Хайд превосходно демонстрирует этот диссонанс в своем исследовании «Индейский даритель». Это выражение, которое сегодня используется в негативном ключе, как оскорбление, в адрес того, кто сначала что-то дает, а потом хочет забрать обратно, на самом деле проистекает из удивительного непонимания, существующего между культурой аборигенов, которая функционирует на основе экономики дарения, и колониальной культурой, проповедующей идеи частной собственности. Когда аборигены преподнесли свои дары поселенцам, те поняли, что эти дары ценные и их нужно хранить. Вернуть их обратно означало для них оскорбить того, кто дарит. Но для индейцев ценность даров заключалась во взаимодействии дарителя и получателя, и они бы оскорбились, если бы дары не вернулись к ним в этом взаимообмене. Во многих наших древних учениях даются наставления о том, что какие бы дары мы ни преподносили, они всегда должны возвращаться к нам.

Если мыслить категориями частной собственности, то дар – это нечто бесплатное, потому что мы получаем его безвозмездно, ничего не платя. Но в экономике дарения дары имеют свою ценность. Суть дара в том, что он создает цепочку взаимосвязей. «Валюта» экономики дарения – это, по сути, взаимообмен. Согласно западному мышлению, частная земля – это целый ряд прав, а в экономике дарения собственность – это целый ряд обязательств.

Однажды мне посчастливилось проводить экологические исследования в Андах. Больше всего мне нравился рыночный день в местной деревушке, когда площадь заполнялась торговцами. Яркие прилавки загружались бананами, тележками свежей папайи, пирамидами томатов и ведрами ворсистых корней юкки. Некоторые продавцы расстилали на земле одеяла, раскладывая на них все, что вам может пригодиться, – от шлепанцев до соломенных шляп. Сидя на корточках за своим красным одеялом, женщина в полосатой шали и темно-синем котелке раскладывает целебные корни, так же красиво сморщенные, как и она сама. Яркие цвета, запахи кукурузы, жарящейся на дровяном костре, огни и звуки всех голосов удивительным образом смешиваются в моей памяти. У меня была любимая палатка, ее владелица Эдита ждала меня каждый день. Она любезно объясняла, как готовить неизвестные мне продукты, и вытаскивала из-под прилавка самый сладкий ананас, припасенный специально для меня. Однажды у нее даже была клубника. Я знаю, что заплатила за нее цену гринго, но тот опыт щедрости и доброты, который я получила, стоил каждого песо.

Совсем недавно мне снился тот рынок со всем его колоритом. Я шла мимо рядов, как всегда, с корзиной наперевес и направилась прямиком к Эдите, чтобы купить у нее пучок свежей кинзы. Мы поболтали и посмеялись, а когда я протянула ей монеты, она отмахнулась от них, ласково похлопав меня по руке и попрощавшись. «Подарок», – сказала она. «Muchas gracias, сеньора», – ответила я. Там была моя любимая выпечка панадера – круглые булочки лежали накрытые чистой тканью. Я выбрала несколько, открыла кошелек, но этот продавец тоже отмахнулся от моих денег, словно с моей стороны было невежливо предлагать плату. Я оглянулась в недоумении: знакомый мне рынок, но все же что-то изменилось. И это касалось не только меня: ни один из покупателей не платил. Я плыла вдоль рядов в эйфории. Благодарность была единственной валютой, которая здесь принималась. Все раздаривалось. Это было похоже на сбор земляники на лесной поляне: торговцы были всего лишь посредниками, передающими дары земли.

Я заглянула в свою корзину: два цукини, лук, помидоры, хлеб и пучок кинзы. Она была заполнена наполовину, но казалось, что корзина полна. У меня было все, что мне нужно. Я бросила взгляд на прилавок с сыром, думая купить немного, но, зная, что его отдадут, а не продадут, решила, что обойдусь. Забавно: если бы все продукты на рынке стоили совсем мало, я бы, вероятно, набрала бы столько, сколько бы смогла. Но когда все отдавалось даром, я почему-то вела себя гораздо сдержаннее. Я не хотела брать слишком много. И я задумалась о том, какие бы подарки мне принести этим торговцам завтра.

Тот сон, конечно, уже померк в моей памяти, но чувства – сначала эйфории, а потом смущения и сдержанности – остались. Я часто думала об этом и поняла, что стала свидетельницей процесса перехода рыночной экономики к экономике дарения, от частных благ – к общему богатству. И в этой трансформации взаимотношения становятся такой же потребностью, как еда. Там, на рынке, с прилавков и одеял, из рук в руки переходили тепло и сострадание. Это был всеобщий праздник изобилия. А поскольку у каждого в корзине была еда, здесь царила справедливость.

Я ученый-растениевед и хочу точно донести свою мысль, но я еще и поэт, описывающий мир с помощью метафор. Когда я говорю о даре, что преподносят нам ягоды, я не имею в виду, что Fragaria virginiana (земляника виргинская) всю ночь готовила мне подарок, стараясь порадовать меня тем летним утром. Насколько нам известно, подобного не происходит. Но как ученый, я отдаю себе отчет в том, что знаем мы очень мало. На самом деле растение всю ночь копит маленькие порции сахара и семян, аромата и цвета, потому что это позволяет ему улучшить свою эволюционную приспособленность. Когда ему удается привлечь животное вроде меня, чтобы распространить свои плоды, его гены, ответственные за производство вкуснятины, передаются последующим поколениям чаще, чем гены тех растений, чьи ягоды уступают качественно или количественно. Ягоды, созданные растением, формируют поведение распространителя и имеют адаптивные последствия.

Я имею в виду, что наши взаимоотношения с земляникой меняются в зависимости от нашего выбора. Именно человеческое восприятие позволяет понимать мир как дар. Если мы так смотрим на мир, соответствующие изменения происходят и с ягодами, и с людьми. А отношения, основанные на благодарности и взаимопомощи, способны усилить эволюционную приспособляемость как растения, так и животного. Биологический вид и культура, которые относятся к миру природы с уважением и благодарностью, несомненно, имеют возможность передавать свои гены последующим поколениям чаще, чем те, кто его разрушает. То, что формирует наше поведение, имеет адаптивные последствия.

В своих обширных исследованиях в области экономики дарения Льюис Хайд приходит к выводу, что «предметы… всегда будут в изобилии, если они рассматриваются людьми как дары». Дарственные взаимоотношения с природой – это «процесс взаимообмена, в котором люди являются его частью и зависят от него. Мы склонны воспринимать природу как часть себя, а не как незнакомца или чужака, которого можно эксплуатировать. Обмен дарами – это осознанная связь, ибо она согласуется с естественным процессом взаимного роста и обогащения».

В старые времена, когда жизнь людей была непосредственно связана с землей, легко было воспринимать окружающий мир как дар. Когда наступает осень, небо темнеет от гусиных стай, кричащих: «А вот и мы!» Это напоминает древнюю легенду о сотворении мира, когда Гуси пришли на помощь Небесной женщине. Люди голодны, зима на подходе, и тогда гуси наполняют болота едой. Это дар, и люди принимают его с благодарностью, любовью и уважением.

Но когда вы получаете пищу не в виде небесной стаи, когда не чувствуете, как теплые перья остывают в вашей руке, и не осознаете, что чья-то жизнь была отдана ради продолжения вашей, когда нет благодарности в ответ, тогда эта еда не принесет удовлетворения. Ваша душа останется «голодной», хотя желудок и полон.

Что-то нарушается, когда вы получаете еду на пенопластовой подложке, упакованную в скользкий полиэтилен, – тушу животного, жизнь которого была ограничена тесной клеткой. Это не дар жизни, а кража жизни.

Как в нашем современном мире снова вернуться к тому, чтобы воспринимать землю как дар, чтобы наши взаимоотношения с миром снова стали священными? Я знаю, что все мы не можем снова стать охотниками-собирателями: живой мир не выдержит такого бремени. Но даже в условиях рыночной экономики разве мы не можем воспринимать живой мир как дар?

Мы могли бы начать с того, что послушали бы Уолли. Есть такие, кто попытается продать дары, но, как говорит Уолли, имея в виду священную траву: «Не покупайте ее». Отказ от участия в этом – моральный выбор каждого. Вода – это дар для всех, не предназначенный для покупки и продажи. Не покупайте ее. Когда пища, взятая из земли, истощает почву и отравляет наших сородичей ради получения более высоких урожаев, не покупайте ее.

К примеру, земляника никому не принадлежит. И только меновые отношения, которые мы выбираем, определяют, станем ли мы делиться ею как общим даром или же будем торговать ею как товаром. Очень многое зависит от этого выбора. На протяжении длительного промежутка истории человечества, а кое-где и по сей день, общность природных ресурсов была незыблемым правилом. Но кто-то решил иначе и придумал другое социальное устройство, в котором все является предметом купли-продажи. Рыночная экономика распространилась повсюду со скоростью лесного пожара, и ее результаты оказались несправедливыми: с ростом благосостояния человека мир природы все более опустошается. Это всего лишь факты, о которых мы напомнили сами себе, а ведь мы вольны отнестись к этому иначе, чтобы все исправить.

В нашей ранней истории сохранялись и поддерживались природные экосистемы, от которых мы зависим, это был путь благодарности и восхищения богатством и щедростью мира. Постарайтесь дарить в ответ, гордясь родством с этим миром. Выбор за нами. Если устройство мира – это товарообмен, мы будем становиться все беднее. Но если предпочесть обмен дарами, мы все обогатимся.

В детстве, в ожидании, когда земляника созреет, я обычно съедала кислые белые ягоды – иногда от голода, но в основном от нетерпения. Я осозначала, что лишаю себя в будущем настоящего удовольствия, но все равно срывала ягоды. К счастью, наша способность к самоограничению со временем растет и зреет, как ягоды под листьями. Со временем я научилась быть чуть более терпеливой. Помню, как я лежала на поляне и смотрела на проплывающие облака, перекатываясь на живот каждые несколько минут, чтобы проверить, как растут ягоды. В детстве я думала, что изменения могут происходить быстро. Теперь я стала взрослой и знаю, что преобразования происходят медленно. На Черепашьем острове уже четыре века царит сырьевая экономика, когда съедаются все белые ягоды и все остальное. Но люди устали от кислого привкуса во рту. Мы очень хотим снова жить в мире, состоящем из даров. Я чувствую его приближение, как аромат спелой земляники, разносимой ветром.

Приношение

Раньше наш народ называли людьми на каноэ, пока нас не заставили ходить пешком. Мы жили на берегу озера, пока нас не заставили бросить наши хижины и скарб. Наши люди держались вместе, пока нас не раскидали в разные края. У нашего народа был язык, на котором мы возносили хвалу наступившему дню, пока они не заставили нас забыть его. Но мы не забыли его. Точнее, не совсем забыли.

В детстве большую часть лета по утрам меня будил звук хлопнувшей дверцы надворной постройки – скрип петель и глухой стук. А потом я постепенно просыпалась под смешанные звуки пения виреонов и дроздов, плеск воды на озере и, наконец, шум, с которым отец накачивал бачок походной горелки. К тому времени, когда мы с моим братом и сестрами выбирались из спальных мешков, солнце уже поднималось над восточным берегом, вытягивая туман с озера длинными белыми завитками. Маленький алюминиевый потертый кофейник на четыре чашки, почерневший от копоти костра, уже гремел крышкой.

Каждое лето наша семья отдыхала в горах Адирондак, сплавляясь по рекам на каноэ и ночуя в палатках. И каждый день начинался именно так. Я и сейчас представляю отца в красной клетчатой шерстяной рубашке, стоящего на вершине скалы над озером. Когда он снимает кофейник с плиты, утренняя суматоха прекращается; мы и без напоминаний знаем, что настало время сосредоточиться. Он стоит у края палатки с кофейником в руках, придерживая крышку сложенной прихваткой, и выливает кофе на землю густой коричневой струей.

Солнце отражается в струе, разделяя ее на полоски янтарного, коричневого и желтого цвета, пока она льется на землю, и от нее в морозном утреннем воздухе поднимается пар. Повернувшись лицом к утреннему солнцу, отец льет кофе и произносит в полной тишине: «Это наш дар богам Тахавуса». Струя льется вниз по гладкому граниту, сливаясь с озерной водой, такой же чистой и коричневой, как кофе. Я смотрю, как она стекает, собирая по пути кусочки бледного лишайника, наполняя влагой маленький клочок мха и попадая в расщелину у кромки воды. Мох набухает от жидкости и раскрывает свои листики под лучами солнца. Тогда и только тогда отец наливает кофе себе и маме, которая стоит у плиты и печет блины. Так начинается каждое утро в северных лесах – со слов, которые предшествуют всему остальному.

Уверена, что ни одна другая семья, которую я знала, не начинает свой день подобным образом. Однако я никогда не спрашивала о значении этих слов, и отец никогда ничего мне не объяснял. Они просто были частью нашей жизни у озер. Но их ритм заставлял меня чувствовать себя там как дома, а эта церемония очерчивала круг вокруг нашей семьи. Этим мы как бы заявляли: «Мы здесь». И мне казалось, что земля нас слышит и шепчет: «О, вот те, кто знает, как нужно благодарить».

Тахавус – это алгонкинское название горы Марси, самой высокой вершины гряды Адирондак. Гора Марси получила свое название в честь губернатора, который никогда не бывал на этих диких склонах. Тахавус – «разделитель облаков», в этом названии сокрыта его сущность. У народа потаватоми в ходу имена гражданские и имена истинные. Так вот – истинные имена используются только близкими людьми и в ритуалах. Мой отец был на вершине Тахавуса много раз и знал ее достаточно хорошо, чтобы называть истинным именем, делясь сокровенным знанием об этом месте и людях, которые были здесь раньше. Ведь когда мы называем какое-то место по имени, оно превращается из дикого в обжитое. Я воображала себе, что наше любимое место тоже знало мое настоящее имя, даже когда я сама его не знала.

Иногда отец называл имена богов озера Форкед, Южного пруда или притока Бренди Брук – везде, где мы ставили палатки на ночь. Тогда я узнала, что каждое место одушевленное; оно было домом для других задолго до того, как мы пришли, и останется им после того, как мы уйдем. Называя эти имена и поднося свое приношение, первые глотки свежесваренного кофе, отец незаметно учил нас уважению к иным созданиям и тому, как выразить нашу благодарность за каждое летнее утро.

Я знала, что в давние времена наш народ возносил свою благодарность в утренних песнопениях, молитвах и подношениях священного табака. Но у нашей семьи не было священного табака, и мы не знали песен: их отняли у моего деда на пороге школы-интерната. Но история движется по кругу, и вот мы, следующее поколение, снова здесь, мы вернулись на озера наших предков, заполненные гагарами, и снова возвращаемся к каноэ.

Моя мать соблюдала свой, более прагматичный ритуал: оказывая почтение, она трансформировала намерения в действие. Прежде чем отплыть с любого места нашей стоянки, она заставляла нас, детей, привести его в порядок. Ни одна сгоревшая спичка, ни один клочок бумаги не ускользал от ее внимания. «Оставляйте место своего пребывания в лучшем состоянии, чем оно было до вас», – наставляла она. Так мы и делали. А еще мы должны были оставлять дрова с трутом и растопкой для тех, кто захочет развести здесь огонь после нас, тщательно укрыв все от дождя под листом березовой коры. Мне нравилось представлять себе радость этих людей, тех, кто приплывет сюда на лодке в сумерках и найдет готовую для розжига стопку дров, чтобы разогреть свой ужин. Этот мамин ритуал связывал нас с ними.

Приношение совершалось только под открытым небом, но никогда в городе, где мы жили. По воскресеньям, когда другие дети ходили в церковь, мои родители вели нас на прогулку вдоль реки посмотреть на цапель и ондатр, в лес за весенними цветами или на пикник. И всегда произносились те особые слова. Отправляясь на зимний пикник, мы все утро шли на снегоступах, а потом разводили костер в центре вытоптанного нами круга. На этот раз котелок был полон булькающего томатного супа, и первая его порция предназначалась для снега. «Для богов Тахавуса» – лишь после этой фразы мы обхватывали дымящиеся чашки с супом своими руками в варежках.

Но все же со временем, когда я стала подростком, обряд приношения начал раздражать меня и навевать грусть. Круг, который подарил мне ощущение причастности, неожиданно стал рождать противоречивые чувства. Я вдруг услышала в этих словах, что мы чужие, потому что говорим на языке изгнанников. Это был архаичный обряд. Где-то жили люди, знавшие, как проводить его правильно, они говорили на утраченном языке и произносили истинные имена, включая мое собственное.