— Так и есть. — Его голос тихий. — Мои родители были нормальными людьми без особых амбиций. Они были такими нормальными и праведными, что оставили моих бабушку и дедушку, чтобы вести спокойную жизнь, но все равно погибли в результате несчастного случая. Стремление к нормальному не спасло их. Возможно, это сделало их смерть более неизбежной.
— Мне… жаль.
— Почему?
— Хм?
— Почему тебе жаль?
— Разве не так говорят люди в подобных обстоятельствах?
— Я не понимаю, что за этим стоит. Они были моими родителями, и я даже больше не думаю о них. Почему ты должна сожалеть об их смерти, если ты их не знала и не имела к этому никакого отношения?
О, Боже. Я подозревала это и раньше, но теперь почти уверена.
— Может быть, тебе…не хватает сочувствия?
— Способность понимать и разделять чувства другого человека.
— Мне не нужно определение. Ты чувствуешь это?
— Я… полагаю, что нет.
— Это… форма антисоциальных характеристик.
— Так мне сказали.
— Кто?
— Мой миллион психотерапевтов и мой дядя. Они не хотят, чтобы я был таким, поэтому мне удалось заставить их думать, что я действительно испытываю сочувствие.
— Но ты этого не делаешь.
— Твоя точка зрения такова? Ты хочешь, чтобы я тоже притворялся перед тобой?
— Нет, не делай этого.
— Хорошо. Я и не собирался, малышка.
Он улыбается, но я не отвечаю ему улыбкой.
Мой разум полон тысячи теорий о нем. Он совершенно не похож на Себастьяна Уивера, которого я нарисовала в своей голове, и по какой-то причине я предпочитаю эту версию гораздо больше, чем фантазию. Даже несовершенства еще больше подчеркивают его привлекательную индивидуальность.
Он другой, но он непримирим к этому.
Он другой, но он не фальшивый.
Не такой, как я.
ГЛАВА 24
Поскольку мы все равно сбежали, я беру Наоми в свое логово дьявола.
Ребячество. Только моя квартира.
В то время как я люблю гоняться за ней до чертиков в лесу, я хочу развратить ее всеми возможными способами в моем доме.