Горячий кофе обжигает руку…
В магазине беру молоко, хлеб, курицу и две бутылки «Пино Гриджио»…
Сорок три, девяносто семь, тридцать девять. И обратно: тридцать девять, девяносто семь, сорок три. Вдоль серой улицы, мимо серых людей. И я тоже становлюсь серой, растворяюсь в бесконечности ноября…
Горячий кофе обжигает руку…
Хватит. Хватит! Я так больше не могу! Стас, пожалуйста, прости меня, но кто-то из нас должен признать, что всё закончилось!
Любимая чашка Стаса падает вниз и разлетается вдребезги…
В подъезде сталкиваюсь с высоким шатеном в графитовом пальто и невозможно оранжевых кроссовках.
— Привет, — здоровается он и неуверенно спрашивает: — Лифт не работает?
Жму на шершавый кругляшёк кнопки, и тот мгновенно вспыхивает оранжевым.
— Вот! — неожиданно улыбаюсь я. — Всё работает.
Заходим в кабину. В голове пульсирует мысль: «Я откуда-то знаю этого парня! Откуда?»
Не выдерживаю:
— Извините, мы не знакомы?
Господи, что я делаю?! Пристаю в лифте к незнакомцу!
— Возможно. Я живу на девятом.
У него грустные ярко-серые глаза. Как серый цвет может быть ярким?
Лифт дёргается и распахивает двери. Четвёртый этаж. Мой этаж.
— Может… выпьем чаю? — слышу из-за спины.
— Может, лучше кофе? — отвечаю прежде, чем понимаю, что делаю.
Оборачиваюсь и получаю радостный, почти ошеломлённый взгляд. Старина-лифт хочет захлопнуться, упрятать незнакомца в своё нутро, но тот крепко держит створки.
Почему-то вдруг становится легко и смешно.
— Я бы пригласила тебя к себе, но у меня, кажется, закончились чашки.
Парень кивает, словно признаёт такую причину достаточно серьёзной.
— Это ничего. Могу предложить отличные новые кружки, — и, немного помолчав, с озорной улыбкой добавляет: — А ещё у меня есть вафли и смородиновое варенье.
Эпилог
Утро началось с солнца. Цветы на шторах бесстыдно заблестели, пропуская в комнату золотистый свет. Стас зажмурился и сильнее закутался в одеяло. Шторы выбирала Лида. Тогда, ещё до аварии.
Сколько прошло с тех пор: два месяца или три? Время слиплось в пульсирующий комок, поселившийся глубоко внутри, за сердцем. Стас не хотел ни о чём думать, но прошлое раз за разом одерживало верх, ввинчивалось в мозг назойливыми воспоминаниями.
Ноябрь — худшее время для ссор. Обиды, недомолвки, усталость. И какой-то пустяк — разбитая чашка — становится поводом для грандиозного скандала. А потом: хлопнувшая дверь и запоздалое чувство стыда. И самая страшная ошибка — бездействие! Почему он сразу не пошёл за Лидой? Может, успел бы её догнать до перекрёстка. Или хотя бы окликнуть…
Стас перекатился по кровати, сел и с силой растёр лицо ладонями. Странно, но сегодня мысли о Лиде не вызывали обжигающей боли. Пульсирующий ком за сердцем начал таять. У стены стояли забытые прямоугольники холстов. Лида в тот день как раз заканчивала работу над заказом, пошла на кухню сварить кофе…
Стас встал с кровати и устроился прямо на полу, у картин. Коснулся гладких, давно высохших красок. На левом полотне сияло вечное солнце, и шумела речка, на правом цвели подснежники, а в центре шёл снег. Он покрывал ограду парка, темнеющие деревья. Картина могла бы остаться серой, практически монохромной, если бы не два ярких пятна, две фигурки, уходящие по аллее: рыжеволосая девушка и высокий парень в невозможно оранжевых кроссовках.