— Мастер, вот ты мне скажи, я на такое подписывался? — опекун покосился на остекленевшие глаза Трояна. — Нет, отвечу я тебе! Приходи, говорит! Жить долго будешь! Научу тебя всему! Мир повидаешь! Ага, щас-с-с.
Обрубки сильно болели, но боль со временем Цапель научился терпеть. А вот умение ворчать и сетовать на судьбу с годами только возросло.
— Молчишь? Вот и молчи, раз сказать нечего. У кого теперь забот на несколько лет, не знаешь? А хочешь намекну? — Цапель прокашлялся. Говорить было трудно, но молчать ещё труднее. — Выращивай теперь тебя, поливай. Хорошо, что семена свои ты посадил, надеюсь, и Макошь ваш давний уговор выполнит.
Опекун замолчал ненадолго, восстанавливая дыхание.
— Ладно, хоть Эрну спасли, кровницей нашей сделали. Да и отморозки големом довольны точно будут. Хороший он у тебя получился, никто от настоящей не отличит. Но намучаюсь я теперь с девчонкой! А может под сон-травой её так в заимке лесной и держать, пока ты рядом не созреешь? — Цапель замахнулся крылом в сторону Трояна, но вместо удара, аккуратно прикрыл ему веки. — До встречи, старый друг. Пополз я части свои собирать, и до заимки дотянуть нужно, пока народ не набежал. И никто мне бедному не поможет. Всё сам. Всё сам.
О ноябре, вечности и дурных привычках
Евгения Кутман
Ennio Morricone
«Le Vent, Le Cri».
Горячий кофе обжёг руку, оставляя болезненный след. Чашка жалобно хрупнула об угол столешницы и ускакала вниз, превращая затёртый линолеум в мечту абстракциониста.
— Вот дерьмо! — поджимаю губы и досадливо грохаю туркой по чугунной решётке плиты.
Дурная привычка — ругаться. Но соблюдать детские запреты — привычка ещё более дурная.
У чашки скололась ручка. Верчу два фарфоровых кусочка — большой и малый, пытаюсь приложить один к другому. Зачем? Бессмысленная трата времени. Кидаю обломки в ведро и иду за тряпкой.
Горьковатый аромат щекочет язык, но кофе больше не хочется. Словно с разбитой чашкой пропало и желание. Надо переставить турку в раковину, протереть плиту. Но вместо этого достаю с верхней полки бокал, из холодильника полупустую бутылку вина с огрызком сулугуни и подхожу к окну.
Четвертый этаж серой панельки не может похвастаться панорамным обзором. Кусок дороги мигает светофором и разбегается на перекрёстке. Мутным аквариумом вырастает остановка, с которой Стас ежедневно уезжает на свои мегаважные совещания. За остановкой начинается парк. Я знаю, что он большой, помню каждую аллею, каждую скамейку. Но из окна видна только ограда и несколько потемневших деревьев.
Не выдерживаю, достаю телефон. Когда приходили последние сообщения? Вчера, позавчера? Надо взять себя в руки и выполнить обещанное: заказчик скоро потеряет терпение и потребует назад свой аванс. Надо взять себя в руки! В комнате ждут загрунтованные холсты на подрамниках. Их не видно с кухни, но, как и парк за окном, я легко могу представить три разноцветных прямоугольника у дальней стены.
Вино заканчивается предательски быстро. Отправляю остатки сулугуни обратно в холодильник, попутно провожу ревизию запасов. Не густо. Значит, придётся сделать то, к чему я готовилась несколько дней, — выйти наружу.
Одеваюсь нарочито медленно: руки дрожат. Чёрт, ещё же не вымыла турку! Радостно вжикает молния, куртка возвращается на вешалку.
Стоп. Так дело не пойдёт. Дуб, орех, мочало — начинай сначала. Супермаркет в двух шагах от дома, пятнадцать минут туда и обратно. Нужно просто успокоиться и открыть дверь. Нужно успокоиться!
На улице прохожих мало: середина рабочего дня, спальный район. Сорок три шага до выхода из двора, девяносто семь до дороги. Если считать шаги, проще сосредоточиться, не поддаваться панике. Теперь самое тяжёлое — пешеходный переход. Окружающее пространство давит, торопит, зелёный человечек мигает, превращаясь в уродливую кляксу. Под раздражённое шипение колес заскакиваю на край тротуара.
На негнущихся ногах прохожу оставшийся путь до магазина, кляня улицу, водителей и свою самоуверенность. Что стоило позвонить Стасу, попросить его купить продукты? Так нет, хочется доказать — ему или себе? — что я не окончательно выжила из ума! Что могу выйти из дома, могу приготовить шикарный ужин. Могу заслужить восхищение, а не жалость! И потом, Стас всё равно не купил бы мне вино.
На кассе отбиваю молоко, хлеб, курицу и две бутылки «Пино Гриджио» — про запас. Начинается обратный отсчёт: тридцать девять, девяносто семь, сорок три. Последние шаги стараюсь делать медленнее, но в результате почти бегу к подъезду, эстафетной палочкой выставив брелок домофона.
У лифта сталкиваюсь с незнакомцем. Высокий шатен в графитовом пальто и невозможно оранжевых кроссовках снова и снова нажимает кнопку.
— Сегодня не работает? — полувопросительная интонация, извиняющаяся улыбка.
Почему он спрашивает об этом меня?
— Работает, — бормочу под нос, оттесняя парня. Не сильно дружелюбно, но кто же улыбается незнакомцам? — Просто дом старый, иногда вредничает.
Шершавый кругляшёк вспыхивает оранжевым. Не многовато ли оранжевого для одной лестничной клетки? Где-то вверху просыпается монстр и, скрипя «суставами», ползёт вниз. Скорее бы!
Взгляд незнакомца буравит ухо:
— Привет.
— Вы это мне или ему? — уточняю на всякий случай, кивая в сторону раскрывшегося лифта.
— Тебе, — смеётся собеседник.