Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Теперь-то, оглядываясь в прошлое и обладая новыми (для себя) знаниями, я абсолютно четко вижу, что украл роль у актера латиноамериканского происхождения. Я понимаю, что система — та же, которая дала мне роль иракского принца, та же, которая позволяет мне писать эту книгу и обращаться к большому количеству людей, — подыгрывала мне. Начав изучать все эти нюансы, я чувствовал, как привилегии белых, засевшие в моей голове, нашептывали: «но я же трудился не покладая рук», «меня тоже отвергали», «я тоже заслуживаю ролей». Еще раз повторю: признание привилегий белого не отрицает моих усилий, не отменяет моей ценности, не обесценивает мои трудности. То, что я белый, не означает, что моя жизнь легкая и я все получаю просто так. Привилегии белых — это не бесплатный билет куда угодно. И одновременно я больше не могу игнорировать тот факт, что в целом белые люди не подвергаются угнетению в той же степени, что Темнокожие: нас не судят, не задерживают, не обращают в рабство, не кидают в тюрьму и не убивают таким же образом, как их. На моем пути нет дополнительных препятствий, которые есть у Темнокожих, представителей коренного населения и других небелых людей. И, как и в ситуации с получением роли иракского принца, это означает, что в определенных случаях я не только обхожусь без препятствий, но и имею фору.

Это существенно для индустрии развлечений, потому что здесь важна представленность. Каждому зрителю необходимо видеть персонажей, похожих на него, которым он мог бы сопереживать. Небелые люди хотят встречать свои истории, способности, таланты — себя — в персонажах книг, фильмов, рекламных роликов, делающих карьеру и заводящих семьи. В книге No More Heroes («Герои кончились») ее автор, Джордан Флаэрти, возвращает нас в 1979 год: тогда легенда бокса Мухаммед Али, один из моих личных героев, пригласил кинокритика Роджера Эберта к себе домой, чтобы посмотреть фильм Сильвестра Сталлоне «Рокки-2». В этой картине — также одной из моих любимейших — персонаж Сталлоне, белый боксер, побеждает сыгранного Карлом Уэзерсом боксера Аполло Крида, чей образ, по общему мнению, списан с Али. Во время титров Али сказал: «Победа Темнокожего — против американской идеологии. Я был так хорош в боксе, что им пришлось придумать Рокки, белого персонажа из кино, чтобы уравновесить мой образ на ринге. Америка требует белых персонажей, и неважно, где она их возьмет. Иисус, Чудо-женщина, Тарзан и Рокки». Это глубоко поразило меня. Конечно, мне нравился Рокки. Как могло быть иначе? Американец итальянского происхождения, изгой, пошедший напролом через все препятствия. Он выглядел так же, как я, и этим напоминал, что я тоже способен на многое. Но я не обращал внимания на один факт: не только он походил на меня; герои практически всех историй об изгоях, добившихся признания, — я с детства обожал их — тоже были похожи на меня. Однако будь я Темнокожим мальчишкой, в каких фильмах, телесериалах, сюжетах я увидел бы героев, подобных мне? Ведь, как сказал Али, в Америке даже Иисус — белый. С чем это связано, если не с явным расизмом? Наука и история говорят нам, что Иисус — выходец с Ближнего Востока, а значит, он имел темную кожу, но быть Темнокожим в Америке означает молиться белому Иисусу. В ту же копилку добавлю еще пример: когда более разнообразные персонажи все-таки демонстрируются на экране, обычно это сводится к тому, что режиссеры и продюсеры приглашают Темнокожего, индейца или другого небелого актера на роль персонажа, поддерживающего основную белую историю, чтобы показать разнообразие. Если же эти персонажи не поддерживают основную белую линию, они, как правило, демонстрируют ложные стереотипы, укорененные в расизме, например латиноамериканки нередко исполняют роли уборщиц, а индейцы — воинов с томагавками, живущих в вигвамах. И даже эти роли, как мы уже знаем, достаются белым, из-за чего и без того малопредставленные культуры все больше исчезают из поля зрения.

Работая над своим вторым фильмом «Облака», основанном на реальной истории семнадцатилетнего музыканта Зака Собича, умершего от остеосаркомы незадолго до того, как его песня «Облака» стала хитом номер один в iTunes, я чувствовал: несмотря на то что сюжет взят из жизни, важно окружить преимущественно белый актерский состав небелыми людьми. Подготовка фильма заняла пять лет, и за это время мы очень сдружились с семьей Зака. Конечно, в истории о белой семье нет ничего плохого, но мы действительно хотели, чтобы персонажи второго плана отражали не просто их однородное сообщество, а мир в целом. Я желал, чтобы судьба Зака тронула людей всех рас, культур и религиозных воззрений, но для этого зрителям нужно увидеть себя в сюжете и на экране. Реальность такова, что Зак и его семья — белые, они живут в небольшом городке в Миннесоте (вероятно, одной из самых белых местностей в Америке), и, к сожалению, в окружении Зака не было ни одного небелого человека, вовлеченного в его судьбу и оказавшего на нее влияние. Но я верю: у того, кто берется пересказывать историю, есть право на творческую вольность, и мы могли (и должны были) брать Темнокожих, представителей коренного населения и других небелых людей на роли всегда, когда это возможно, и, если требовалось, даже поменять ради этого сюжет. Мы придумали нового персонажа на основе двух реальных и пригласили на его роль Лила Рела Ховери, Темнокожего актера и, вероятно, одного из самых веселых людей, которых мне приходилось встречать. Создавая этот образ, мы хотели, чтобы он не просто поддерживал главного героя, а влиял на него, давал советы и вообще стал одним из голосов, вносящих вклад в основную сюжетную линию фильма. Но даже такое решение далось мне с большим трудом, потому что я постоянно сомневался в нем. Сейчас все полученные навыки и знания я использую в своем третьем фильме, где в настоящее время бьюсь за разнообразный актерский состав, начиная, как минимум, с одного из двух главных героев.

Я осознаю, что есть четкая разница между демонстрацией разнообразия и усилением разнообразия. Слишком часто — и я сам в этом участвовал — мы просто обозначаем небелых людей, чтобы не казаться расистами (что в свою очередь объективирует и расчеловечивает их), тогда как реальная антирасистская деятельность состоит в усилении их голосов. Да, сейчас эти голоса звучат всё громче, но, как правило, мы слышим их лишь в связи с расовыми вопросами; однако их истории значительно богаче, чем тема расы, и полнота их человечности заслуживает того, чтобы быть нормализованной, показанной и усиленной в СМИ, в нашей повседневной жизни, в учебниках по истории и в Голливуде. Мне как человеку, приобретающему вес в индустрии, еще многое предстоит узнать и сделать. Вряд ли я буду совершать лишь идеальные поступки, но я не позволю страху ошибок мешать мне расти и учиться, ведь даже такой выбор, как я понял, — это следствие привилегий. Выбрать бездействие, возможно, безопаснее в данный момент, но оно навредит маргинализированным сообществам, борющимся за право быть увиденными, услышанными и представленными.

Какая-то часть меня чувствует себя совершенно ошеломленной количеством той работы, которую мне предстоит проделать и которую коллективно должно выполнять наше общество, — работы в отношении расовой справедливости. Какая-то часть меня стыдится того, что в своем путешествии в мужественность и изучении мужских привилегий я слишком долго шел к вопросам привилегий белых и расизма. И тогда еще одна часть меня напоминает: стыд — это повод научиться чему-то, и не стоит сбегать от него или подавлять. Иджеома Олуо говорит: «Я знаю, что проблема расизма и расового угнетения кажется огромной — и она действительно огромна. Но не непреодолима».

Мне еще многому нужно научиться и от многого отучиться. На этом перекрестке своего пути я уже могу применять принципы и инструменты, которые открыл для себя в ходе путешествия в мужественность. Я способен находить комфорт в некомфортном, слушать больше, чем говорить, брать чертовы книги и заниматься самообразованием, а главное — быть до жестокости честным с собой насчет того, что я знаю. С работой над собой я совмещаю системную деятельность по поддержке бизнеса и проектов Темнокожих, представителей коренного населения и других небелых людей, чтобы усилить их голоса во всех контекстах, от социальных сетей до пожертвований в пользу организаций, которые ведут антирасистскую борьбу и голосуют за лидеров, стремящихся воплощать в обществе идеи равенства.

Нам не рассказывали о мужественности и ее социальном контексте, так же, как и мне, белому человеку, никто не говорил о белизне и ее социальном контексте. Но, хотя меня и не учили, я способен научиться сам. Я могу научиться и обучить этому своих детей, чтобы они выросли, зная то, чего не знал я, потому что расти без дискуссий о привилегиях белых и расизме — само по себе привилегия.

Когда писательнице Лейле Саад было семь лет, ее мать говорила с ней об отсутствии у нее привилегии белых. В своей книге Me and White Supremacy («Я и белое превосходство») она в подробностях передает тот разговор: «Она сказала мне: “Из-за того, что ты Темнокожая, из-за того, что ты мусульманка, из-за того, что ты девочка, тебе придется трудиться в три раза усерднее, чем всем вокруг…” Она указала мне на то, что в расистском и патриархальном обществе ко мне не станут относиться как к равной. Я не получу то же самое в результате тех же усилий. И она хотела, чтобы я знала: это нечестно, неправильно, просто так было (и так до сих пор) устроено общество».

Все то, что работало против Саад, — пол и цвет кожи, — в моем случае работало на меня. Раз ей приходится прилагать втрое больше усилий, чтобы побороть систему, я, как белый мужчина из среднего класса, обязан с утроенной ответственностью подходить к демонтажу этой системы. Если использовать принципы обратной психологии, я могу увидеть в этом вызов самому себе и спросить: достаточно ли я мужественный, чтобы принять такую ответственность? Достаточно ли я ответственный для работы над собой? Достаточно ли я честный и беспристрастный, чтобы распознать, где и как мое исследование мужественности пересекается с моей белизной? Достаточно ли я смелый, чтобы продолжать работу, не боясь все испортить? Потому что есть плохие новости: я все испорчу. Но я сказал бы, что в этом — и хорошие новости. Никто не ожидает от меня совершенства, и нам следует привыкнуть к тому, что нужно менять свое мнение в зависимости от новой информации, привыкнуть к пониманию, что мы не знаем всего и, главное, не обладаем достаточными знаниями, позволяющими сформировать свое мнение.

Привилегия, данная мне моей белизной, — это неспособность понять всецело опыт цветных людей; привилегия, данная мне моей мужественностью, — не знать, что такое быть женщиной, транссексуалом или гендерно-неконформным человеком. Однако если я не понимаю чей-то опыт, это не означает, что я не уважаю его. Раз я взялся за серьезную работу по признанию и принятию себя и своей человечности, я ответственен за то, чтобы проделать такую же работу в отношении других.

И я слишком поздно — чертовски поздно — начал признавать человеческое достоинство Темнокожих людей.

Сейчас я погружен в изучение и переосмысление того, что значит в нашем обществе быть антирасистом и привилегированным белым мужчиной, а также брать на себя ответственность за превращение нашего мира в место более справедливое и равноправное.

Глава шестая. Достаточно успешный. Карьерная лестница и сила служения

Для меня понятие успеха и то давление, которое сопровождает нас в рамках ежедневного долженствования, настолько плотно связаны с понятием мужественности, что я, сталкиваясь с ними, с трудом отделяю одно от другого. В то же время из-за их обыденности такая связь кажется очевидной. Я не могу представить мир, в котором мужчины не подвергались бы давлению из-за необходимости кормить собственные семьи и где, соответственно, женщины не воспринимали бы мужчин, неспособных добыть средства к существованию, как слабых. Даже мои знакомые «мужчины-домохозяйки» рассказывают, что им приходится бороться за признание своей мужской ценности, что они сталкиваются с исключением из родительских групп, так как эти группы в основном созданы женщинами и для женщин. Это усугубляет одиночество подобных мужчин, которые и без того находятся в состоянии конфликта с общепринятым взглядом на то, каким должен быть мужчина и отец. На протяжении многих поколений в нашем обществе успех символически соотносился с размером мужского пениса, видимым показателем мужского достоинства. Чем успешнее человек, тем в большей степени он мужчина. И наоборот, недостаток успеха или способности прокормить семью приравнивается к отсутствию мужественности либо, что не лучше, к отсутствию смысла, цели жизни, особенно в мужской среде. По моему мнению, многие из нас далеко не так успешны, как хотелось бы, и тем не менее я начал понимать: ноша, которую мы несем, связана не только (и не столько) с необходимостью поддерживать свою семью. Дело еще и в укреплении имиджа, и часто в подсознательном сравнении себя с другими мужчинами своего круга, сообщества или всего мира. Это сравнение порождает чувство стыда, о котором, как правило, не принято говорить, особенно между мужчинами. Именно этот стыд, усиленный уверенностью в том, что мы должны справляться сами, а также изоляцией, порожденной фактическим запретом на чувства, приводит к депрессии и, в худшем случае, к самоубийству.

В современной западной культуре довольно часто успех воспринимают как синоним богатства, статуса и/или славы. Американцы склонны считать успешным того, у кого есть деньги и социальный статус. Но, не имея доступа к данным банковских счетов окружающих людей, мы используем для своих выводов косвенные признаки — вроде того, какая марка машины у человека, насколько велик его дом, что он носит, где и кем работает, кто и в каком количестве подписан на него в социальных сетях; это позволяет нам опосредованно определить, что у него с деньгами и статусом и, следовательно, насколько он успешен.

Я живу в Лос-Анджелесе и знаю, какой это дорогой город. А потому, следуя домой по 405-й дороге, часто удивляюсь: откуда у всех этих людей есть возможность водить новые автомобили стоимостью от семидесяти до сотни тысяч долларов? У меня не ушло много времени на то, чтобы выяснить: большинство из них а) на самом деле не владеют этими крутыми машинами и б) всё еще живут в съемных квартирах за компанию с друзьями и платят за аренду примерно столько же, сколько за автокредит. Похоже, в современной культуре выглядеть так, будто у тебя куча денег, даже важнее, чем иметь деньги. Притворяйся, пока не научишься?

Я тоже повинен в подобном. Помню, как в двадцать четыре года взял в лизинг свой первый BMW. У меня тогда был стартап, и мне казалось, что я должен водить машину, соответствующую должности. К сожалению, я не зарабатывал на машину своей мечты и придумал способ ездить на ней, не приобретая. Признаюсь, у меня есть странное пристрастие: я опытный пользователь «Крейгслиста»[19]. В моей жизни не так много вещей, которыми я мог бы похвастаться, но корону профессионального покупателя с рук я надеваю на себя без сомнений. Если в природе существует хорошее предложение, я найду его. Иногда я отвлекаюсь от дел просто для того, чтобы пятнадцать минут покопаться на сайте — в качестве развлечения/медитации и на пользу моим друзьям и семье. Автомобили, квартиры, блендеры, компьютеры, диваны, что угодно… я найду всё. И когда пришло время арендовать классную тачку, я отыскал парня, который пытался избавиться от договора аренды, так как больше не мог позволить себе платежи. Этот парень — вроде меня — хотел ездить на машине, которая была ему не по карману, и слишком поздно понял, что неправильно ставить себя перед выбором между машиной и едой в холодильнике. Я взял на себя ежемесячную оплату его автомобиля, обойдясь без первоначального взноса, так как по сути помогал ему (хотя мы оба знали, что на самом деле наоборот). Срок аренды истекал через двенадцать месяцев, но я решил, что хочу уже сейчас ездить на крутой тачке и поддерживать ауру успеха. Плюс, по моим расчетам, через год меня ожидал реальный успех и тогда я смог бы купить себе такую же машину у дилера, а не на «Крейгслисте». Как и многие молодые люди, я вел себя как осел, тянущийся за морковкой.

Во избежание непонимания поясню: мой комментарий — о жизненном выборе и о моем личном поведении, в нем нет осуждения. Я не говорю, что это однозначно плохо — иметь крутую тачку, даже чуть более дорогую, чем вы можете себе позволить. Некоторым людям хорошая машина улучшает настроение, и это настроение распространяется на другие сферы их жизни, действительно внося свой вклад в успешное развитие. Для кого-то большие выплаты — стимул работать упорнее, так они обретают цель, и мечта затем материализуется. Я думаю, что таким же образом это работало и моем случае, но меня этому с детства учил отец. Однако когда я, следуя собственному совету, иду по лестнице «почему», я быстро обнаруживаю: хотя вождение классной машины и поднимает мое настроение, это только пластырь, прикрывающий настоящую проблему. А проблема состоит в том, что моя самооценка все еще зависит от внешней оценки меня другими людьми. Если материальный объект заполняет образовавшуюся во мне пустоту, значит, ни он, ни высокооплачиваемая работа, ни похвалы не принесут мне истинного счастья. Хорошая машина — явный признак успеха. Внешнее проявление успеха свидетельствует о том, что я чего-то стою. Но уберите из этого уравнения машину — и, возможно, моя собственная ценность тоже пропадет. Так я определяю, что становится для меня плохой привычкой, даже если пытаюсь убедить себя в обратном. Подсознательно или осознанно мы сравниваем представления об успехе с тем, что имеем в реальности, и используем разницу между ними как мерило собственной ценности. А если речь идет о мужчинах, то и о мужественности.

Проведите пять минут в соцсетях или полистайте любой журнал, ориентированный на мужскую аудиторию, и вы увидите: нам постоянно подсовывают идею, что если мы сделаем A, B и C, а потом X и Y, то Z получится само собой. Это успокаивает нашу потребность в логике и контроле. И это одна из причин, по которым я не хочу писать книгу с любого рода советами, несмотря на то что именно такой продукт хорошо продается в ориентированном на мужчин сегменте книжного рынка. Мы, мужчины, хотим «думать как богатые и богатеть», хотим стать «успешными и влиятельными людьми», хотим преобразиться в лучшие, более успешные, оптимизированные версии себя — и из-за этого потребляем невероятное количество книг об «успешном успехе», собираем повсюду различные советы и уловки и боготворим мужчин, которым это удалось. Но почему? Что такое на самом деле успех? Общество внушает нам: заработай больше денег, приобрети социальный статус — и почувствуешь себя более защищенным, более уверенным, более привлекательным, более способным обеспечить своего партнера (и, следовательно, сумеешь заинтересовать более привлекательного партнера). Другими словами, обретя успех, мы станем счастливее. Но правда ли это?

Довольно странный и соблазнительный силлогизм: мы хотим быть счастливыми; те, кто уже счастлив, представляются нам успешными; следовательно, успех есть ключ к счастью. Несмотря на то что уже несколько поколений поют Can’t Buy Me Love[20], нам все же кажется, что за деньги можно приобрести любовь — и много других нужных вещей. Эта концепция окружает нас: в соцсетях, в рекламе, в нашей культуре следования за знаменитостями — повсюду нас постоянно бомбардируют образами людей, которые выглядят счастливее и лучше нас, находятся в превосходящей нашу форме, имеют все «вещи», которые мы, предположительно, хотим иметь. И нам продают мысль, что, обретя эти «вещи», мы станем такими же счастливыми, как эти люди с картинок. Конечно, в действительности счастливые люди и правда могут владеть некоторыми из этих «вещей», но мы странным образом уверены в том, что владение материальным объектом или предметом либо даже обладание другой формой тела способно само по себе сделать нас счастливее. Мы путаем причину и следствие.

Исследования, проводимые среди сверхбогатых людей, показывают, что на самом деле Beatles правы. Сверхбогатые люди ничуть не счастливее каждого из нас; фактически большинство богачей двадцатого столетия были несчастливы, отвратительно обращались со своими семьями, и оставленные потомкам огромные капиталы сравнимы по величине только с количеством ссор между их наследниками. Мы все страдаем, хотя бы немного, от «пристрастия к богатству» и веры в то, что наше счастье основывается исключительно на возможности обладать чем-либо, и потому, получив еще немного, буквально маленечко, мы станем счастливее. Это нечестная игра для разводки лохов — и похоже, мы готовы добровольно становиться лохами без шанса на выигрыш.

Готовы к откровению? Похоже, счастливым нас делает не владение чем-то желанным, а радость от владения тем, что у нас уже есть. Но вам вряд ли удалось бы убедить в этом меня в детстве. Успешные мужчины, которых я знал во времена, когда формировалась моя личность, казалось, всегда держали себя в руках. Они напоминали мужчин из рекламы, журналов и фильмов — вы знаете, на крутой машине, с большим домом и красивой женщиной, уверенные в себе и сильные, способные обеспечить свои семьи, управляющие своей жизнью, безупречно владеющие собой и контролирующие все возможные проблемы. Альфы. Успешные личности, встречи с которыми искали, которых слушали, уважали. Которые были счастливы. Или, как минимум, выглядели таковыми.

Мой отец, во многих смыслах, тоже один из них. Я внимательно следил за ним, подсознательно впитывая его негласные правила и манеры. Я знал каждое его движение, запоминал его внешность и то, как он взаимодействовал с миром и как вел свой бизнес. Будучи предпринимателем, он участвовал в революционных изменениях в кинобизнесе и в начале 1980-х стал одним из зачинателей направления продакт-плейсмента. (Продакт-плейсмент — это когда бренд платит за показ своего логотипа или продукта в кинофильме или телешоу. Трудно поверить, что этой индустрии меньше сорока лет.) Я видел, как мой отец преуспел, но даже сейчас мне странно думать о том, что в детстве я все равно использовал материальные приобретения нашей семьи как мерило успеха, хотя дома постоянно говорили: «Любовь — наше главное богатство». У нас были все игрушки, да еще и отличный дом, крутая машина, новейшие гаджеты — и неважно, с кем мы проводили время и чем занимались, отец, харизматичный человек с золотым сердцем, неизменно оплачивал счет за ужин или платил за друзей и членов семьи в путешествиях, даже когда находился на мели.

Любой предприниматель или бизнесмен знает: есть периоды прибыли и периоды убытков; порой бизнес процветает, а порой дела идут плохо. Обращая свой взгляд в прошлое, я вижу, что у нас действительно бывали времена, когда бизнес отца шел на спад и финансовая ситуация в семье ухудшалась, но и тогда мы поддерживали иллюзию успеха. Мой отец любит крутые вещи, и даже живя в фургоне, он ездил за рулем Chrysler Town and Country с кожаными сиденьями. Крутые вещи поднимают его настроение. А еще я не могу вспомнить случая, чтобы папа позволил кому-нибудь другому заплатить за ужин, — для него это было обязательно, часто он буквально отбирал счет у другого мужчины или члена семьи, несмотря на финансовые затруднения. Я понимаю: это его способ быть щедрым и добрым, однако также думаю, что причины такого поведения многослойны. Сейчас я знаю, что его самооценка связана с образом щедрого человека, способного оплатить счет. Год за годом мы поддерживали впечатление обеспеченных людей — далекое от реальности. Даже сегодня, когда я вспоминаю об этом, отец утверждает, что дела шли достаточно хорошо и все было не так плохо. Как будто, признав обратное, он сразу станет неудачником, не справившимся с ролью кормильца и отца, а это неправда. Тем не менее я помню это ощущение из детства: «Секундочку, у нас точно есть деньги? Или мы просто притворяемся, что они у нас есть?» Теперь, став родителем, я понимаю: дети воспринимают и понимают гораздо больше, чем нам кажется.

Как я упоминал ранее, одним из важных моментов моей предподростковой жизни стал внезапный переезд семьи из Лос-Анджелеса в Орегон. Это было в 1994 году, к тому моменту Лос-Анджелес уже три года потрясали катастрофы: избиение Родни Кинга, приведшее к беспорядкам в 1992-м; пожары в Малибу; затем землетрясение в Нортридже в 1994-м. Для моей мамы землетрясение оказалось тем перышком, которое сломало спину верблюда. Она хотела уехать из города, а если мама чего-то хотела, то папа придумывал, как это воплотить. Мне тогда было десять лет, и я не понимал, почему мы переезжаем, знал только: так надо. Мой десятилетний мозг был в замешательстве: мама желала уехать, однако даже я, ребенок, понимал, что работать и зарабатывать деньги — важно, а переезд осложнит бизнес отца. Я не сомневался в том, что родители испытывали какие-то финансовые трудности, так как слышал их споры и разговоры о деньгах, которые не мог в полной мере осознать. В общем, когда я окончил четвертый класс, мы загрузились в минивэн и с бригадой грузчиков и вещами проехали двенадцать часов до нашего нового дома — большого трейлера в середине Эпплгейта (штат Орегон), расположенного в тридцати минутах езды от ближайшего города. Для новых одноклассников я стал «мальчиком из Лос-Анджелеса, чей отец работал в кинобизнесе», что, естественно, даже в том возрасте добавляло штрихов к образу успешности и богатства, но одновременно давало поводы для травли. Мало кто понимал: несмотря на амбициозную «визитную карточку» и брендовую одежду, которую я носил, мы не так уж сильно отличались. Я не сумел завести много друзей, как это ни иронично, потому что стремился компенсировать свою неуверенность и одновременно воспринимался как мальчик из большого города и богатой семьи, что сильно не совпадало с реальностью. Будь у меня друзья, они приходили бы ко мне в гости и увидели бы, что наш трейлер, куда я возвращался после школы, совсем не походил на особняк, который они себе, возможно, представляли. В этом маленьком городе аура нашего успеха была невероятно сильна, и я даже помню, как меня дразнили из-за того, что отец появлялся на всех футбольных матчах моей команды с камерой; он снимал игру, и среди детей распространился слух, будто потом он посылает пленки людям, подбирающим игроков для команд колледжей, ведь он же богат и вращается в соответствующих кругах. Мне было одиннадцать.

Эти воспоминания, столкнувшиеся с социальными представлениями об успешности, укрепили во мне убеждение: успех не заключается в том, чтобы преуспеть в каком-то деле. Он также не привязан к счастью или удовлетворенности. Его определяет лишь то, что другие люди думают о тебе, как они воспринимают твое богатство, твой социальный статус и твою способность обеспечить семью. Именно поэтому меня привлекали счастье, уверенность, безопасность, казавшиеся побочным продуктом материального успеха; но когда успех основан на иллюзии и чужом мнении о тебе — это путь к катастрофе. И в моем случае катастрофа произошла очень быстро, буквально на первых ступеньках карьерной лестницы.

В двадцать один год я получил свой первый большой гонорар за постоянную роль во всеми любимом сериале «Любовь вдовца». До конца дней я не забуду этот момент и подсознательную гордость из-за своего достижения — которое осознал, заглянув в свой банковский счет и впервые увидев там шестизначную цифру. Я богат! В жизни я еще не имел такого количества денег и вскоре сделал открытие: никогда прежде я не вел бюджет. Менее чем через два года я подошел к еще одному незабываемому моменту — только теперь перед внушительным рядом цифр на моем счете стоял минус.

После получения первого большого актерского гонорара я чувствовал, что пора расти, и осуществить это я мог, как мне казалось, единственным понятным мне тогда способом — доказывая, что у меня есть деньги. Так что я переехал в хорошее жилье с высокой арендной платой и купил внедорожник своей мечты, полностью отреставрированный Ford Bronco 1976 года. Этот автомобиль воплощал в себе все происходящее в моей жизни в тот момент. Самый сексуальный внедорожник из всех, что я видел (и неслучайно, ведь точно такой водили двое парней из старшей школы, с которыми я постоянно сравнивал себя), и при этом самый непрактичный автомобиль, выбранный человеком, ничего не смыслящим в вождении внедорожников по забитому пробками Лос-Анджелесу. Но эта машина прекрасно отражала мои взаимоотношения с успехом, реальностью и иллюзиями, а также с собственной мужественностью. Выглядела она классно и привлекала внимание как девушек, так и парней (что, возможно, даже важнее), но под блестящей внешностью и успешным фасадом таился монстр, нуждавшийся в тщательном обслуживании. Будь я тогда честен с собой, я признал бы: те несколько минут в день, что я проводил за рулем, не стоили такой заботы, какой требовал мой автомобиль.

Пока сериал «Любовь вдовца» шел в эфире, я раздавал интервью и иногда прогуливался по красной ковровой дорожке, одетый в безумные шмотки, с застывшей на лице полуулыбкой эдакого крутого парня (клянусь, я не могу найти ни одной фотографии из тех времен, где я нормально улыбался бы); и это понятно, ведь моя личность разрушалась под давлением необходимости поддерживать иллюзию успеха. Однажды, в кинематографично-прекрасный калифорнийский день, вскоре после покупки внедорожника, я ехал в час пик по бульвару Уилшир (около Беверли-Хиллз) в плотном потоке машин. Когда я говорил о великолепии своего автомобиля, я имел в виду именно его сексуальность. Черный как смоль кабриолет с откидной крышей, 350 лошадиных сил, 33-дюймовые колеса, приподнятый на пятнадцать сантиметров. Где бы я ни был — на светофоре, на перекрестке, в клубе или в ресторане, — люди показывали мне большие пальцы, стремились завязать со мной беседу и говорили, насколько крут мой внедорожник. По всем определениям, это был инструмент привлечения внимания, и даже на дороге парни высовывались из машин и задавали мне вопросы о нем. Если и существовал автомобиль, способный замаскировать мою неуверенность в себе и дать мне почувствовать себя королем мира, то это был он. Да, за рулем я ощущал себя королем. Пока автомобиль не сломался. Ровно посередине перекрестка в Беверли-Хиллз. В чертов час пик. Просто представьте меня тогда: двадцатидвухлетний парень с уложенными гелем волосами, выпирающими из-под слишком узкой футболки мышцами, в тесных джинсах, с дурацким украшением на шее и несуразным количеством браслетов на руках пытается вытолкать тяжеленный внедорожник с середины перекрестка — на глазах у богачей, предающихся шопингу на Родео-драйв! О, и это только первая в череде поломок моей машины. Лучше нее была лишь остановка на другом перекрестке — и не из-за проблем с двигателем, а из-за того, что кончилось топливо. В чем прикол? Кто же мог знать, что у Bronco есть два топливных бака и небольшой датчик, который позволяет посмотреть, какой бак используется в данный момент. Топлива было более чем достаточно. Все, что мне следовало сделать, — это переключиться на другой бак. Воспоминания об этом заставляют меня задуматься о том, насколько часто мы, мужчины, не замечаем простого решения, находящегося прямо перед глазами, — потому что надеваемый ежедневно защитный костюм закрывает нам обзор.

Но не все мои приобретения были столь же дурацкими, как тот автомобиль, — ведь я хотел не только демонстрировать свой успех, но и помогать другим. Проблема заключалась в том, что помощь другим вызывала во мне привыкание, укрепляя мою созависимость и желание быть нужным и сильным. Так что, следуя по стопам отца, я стал платить за друзей в ресторанах, выхватывать счета из рук товарищей на ужинах, оплачивать расходы членов семьи, покупать разным людям авиабилеты, спонсировать вечеринки для тех, на кого желал произвести впечатление, и все это одновременно с тайной оплатой хосписа для Наны Грейс, любви всей моей жизни. Чувства к Нане и мои переживания за нее показывали, кем я в действительности был глубоко внутри. Даже не имея собственных детей, я, еще слишком молодой, стал мужчиной, способным прокормить семью. В двадцать один год это одновременно и достижение, и бремя (и ничего по сути не изменилось даже сейчас, спустя пятнадцать лет).

[19] «Крейгслист» (англ. Craigslist) — популярный в США сайт электронных объявлений. Прим. ред.

[20] Can’t Buy Me Love («Любовь не купишь») — песня британской группы The Beatles (1964 г.). Прим. ред.