Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В основе этой книги лежит мое желание оставаться открытым и искренним, и потому было бы нечестно умолчать в ней о том, что эту главу я писал в последнюю очередь, хотя и разместил в середине. Я только что закончил писать сочинение в восемь тысяч слов, в котором там и сям касался темы своей белизны, часто повторяя, что моя история — эта книга — конечно же, отражает мировоззрение белого мужчины. Но я ни разу всерьез не коснулся вопросов системного расизма, и уж тем более собственного расизма, который играет свою роль в моей жизни и моих социальных связях.

25 мая 2020 года афроамериканец Джордж Флойд был убит полицейскими в Миннеаполисе. Хотя мистер Флойд далеко не первый афроамериканец, убитый полицией, на этот раз подобное преступление вызвало массовую реакцию белых людей в США и за границей. Можно сказать, что в 2020 году с наших глаз спала пелена; полицейский убивал мистера Флойда в присутствии остальных, просто стоявших рядом и ничего не делавших, и для многих белых людей этого зрелища оказалось достаточно, чтобы понять: похоже, в нашем обществе существовала и существует большая проблема, и мы являемся ее частью. Это заставило меня по-настоящему задуматься о том, почему я не реагировал с тем же возмущением на предыдущие убийства, почему не возвысил свой голос и не использовал свою известность для борьбы с расизмом так же, как делал это в борьбе с сексизмом. Почему я игнорировал эту проблему — как многие мужчины игнорируют проблемы, связанные с их навязанной социумом мужественностью? Почему я, бахаи, верующий в необходимость уничтожения всех «-измов», придерживающийся слов Бахауллы: «Вы плоды одного дерева и листья одной ветви», не увидел ранее этой проблемы в себе, в мире? Почему я был готов «искать комфорт в некомфортном», когда это касалось моей мужественности, но не хотел делать того же в отношении расизма и белых привилегий?

Моя работа, моя зона ответственности, моя обязанность — найти ответы на эти вопросы, в том числе обращаясь к доступным ресурсам для самообразования, а также использовать власть, незаслуженно данную мне как белому мужчине, чтобы помочь изменить систему и сделать ее более справедливой для каждого.

Впервые за более чем тридцать пять лет я признаю: мое положение в социуме как мужчины не может быть отделено от моего положения белого человека, — но считать, будто одно отделено от другого, есть привилегия, которой я постоянно пользуюсь. Фактически это одна из причин, позволяющих мне заниматься всем, чем я хочу, — продюсировать и снимать фильмы, играть в Голливуде и писать эту книгу. Другими словами, система не приносит мне выгоду просто потому, что я мужчина; система работает на меня, потому что я белый мужчина (более того — здоровый гетеросексуальный цисгендерный мужчина из среднего класса). Нико Хуарес, американец мексиканского происхождения, выходец из народа цоцили, сказал однажды, когда делился частью своей истории в книге Лиз Планк «За любовь к мужчинам»: «Раса фундаментально меняет мужественность. Нам следует смотреть на маскулинность как на глубоко расовую проблему».

Лишь в последние несколько лет я узнал: идея о том, что я существую в пересекающихся зонах различных привилегий, и следующая из этого необходимость использовать эти привилегии во благо тех, кто оказался на другой стороне спектра, — часть понятия интерсекциональности, которое активисты применяют в борьбе за равные права на протяжении более чем трех десятилетий.

Кимберли Креншоу, профессор юриспруденции из Калифорнийского университета и Колумбийской школы права, ввела термин «интерсекциональность» в 1989 году; тогда она опубликовала работу, посвященную судебным делам, в которых одновременно рассматривались последствия расовой и сексуальной дискриминации. Креншоу описывает интерсекциональность как «линзу, через которую вы можете видеть, где силы движутся и сталкиваются, а где связываются и пересекаются. Мы не просто имеем расовую проблему тут, гендерную здесь и еще целую группу проблем ЛГБТ вон там. Слишком часто при таком подходе упускается то, что происходит с людьми, одновременно оказавшимися под ударом всех этих проблем».

Другими словами, я не могу писать книгу, жить в честности и гармонии с собой и открыто обсуждать свою борьбу с маскулинностью, не борясь одновременно с расовыми предпочтениями, предрассудками и дискриминацией, царящими внутри культуры, в которой я живу. Я неспособен понять, как сексизм и гендерное неравенство приносят мне выгоду за счет женщин, транссексуалов и небинарных персон, не разбираясь с тем, как расизм и расовое неравенство приносят мне выгоду за счет темнокожих, представителей коренного населения и других небелых людей.

Мне еще многому нужно научиться. И еще многому нужно разучиться. Эта глава — лишь беглый взгляд на ту работу, которая только начинается во мне и, как и все остальное в этой книге, никогда не будет завершена полностью, так как мое обучение никогда не закончится. И поскольку это общий взгляд, я сфокусируюсь в основном на том влиянии, которое мои белизна и расизм оказали на темнокожих людей, ведь об этом я знаю лучше всего на данный момент. Хотя и понимаю, что это влияние распространяется далеко за его пределы, на сообщества коренных народов и других цветных людей. Каждое сообщество так или иначе пересекается с расизмом и белизной, и, честно говоря, я недостаточно проработал для себя эти темы, чтобы говорить о них с позиции человека, имеющего целостное представление о предмете. Даже рассказывая о том, что уже изучил, я боюсь, вернувшись к этому тексту через год, пять лет, десять лет, увидеть в написанном нечто оскорбительное или нелепое. В то же время я предпочитаю встретиться с этим страхом лицом к лицу. Это лучше, чем, как говорит писатель и оратор Иджеома Олуо, испугаться собственного «недиагностированного расизма» и той мысли, что «прямо сейчас я, возможно, способствую угнетению других» людей, которых люблю, моей собственной семьи, и даже не знаю об этом.

Кей и я подружились благодаря нашей общей вере. Она темнокожая женщина, живая иллюстрация к словам Абдул-Баха: «Ты подобна зрачку глаза, что черен, но дарит нам свет и открывает целый мир». К сожалению, то глубокое влияние, которое Кей, как и многие темнокожие женщины, оказала на мое понимание привилегий, расизма и расового неравенства, обошлось ей слишком дорого — на такую цену им ни в коем случае не следовало соглашаться.

Вскоре после того, как мы с Эмили поженились, небольшая группа из шестерых человек (мы и наши друзья) прилетела из Лос-Анджелеса в Нашвилл, Теннесси, на свадьбу. Кей оказалась единственной темнокожей женщиной не только в этой группе, но и вообще на мероприятии. Торжество было красивым и веселым, и молодожены наслаждались компанией своих близких. После празднования мы вшестером отправилась исследовать ночную жизнь Нашвилла. Когда мы забрались в машину, Кей заплакала. Что-то на свадьбе прошло мимо нашего внимания и глубоко ранило ее. И тот факт, что никто из нас не заметил, в какой момент ей стало дискомфортно и больно, усугублял ситуацию. Перед церемонией каждому гостю выдали программку и мешочек, содержимое которого следовало подбросить в воздух, когда жених с невестой пойдут от алтаря. На каких-то свадьбах бросают шарики или рис, на других провожают новобрачных бенгальскими огнями. Здесь мешочки были заполнены свежим хлопком, и его комочки мы разбрасывали, словно конфетти, в ознаменование любви новобрачных.

Да, Кей предложили подкинуть в воздух то, что ее предки-рабы собирали в полях.

Некоторые из вас, прочтя это, наверное, уронили челюсть, осознав, насколько болезненным, провоцирующим и эмоциональным это оказалось для Кей. Возможно, вы сразу догадались, еще до моих пояснений, что в мешочках лежал хлопок. Вы будете сочувствовать ей, а если вы сами темнокожий, то эта история наверняка напомнила вам о подобных ситуациях из вашей жизни или жизни ваших близких. Но, уверен, есть среди вас и те, кто удивился: какого черта и в чем вообще проблема? Конечно, жених и невеста выбрали хлопок не из-за того, что в прошлом он связан с рабством! Вы не только не поймете реакцию Кей, но и решите, что она иррациональна. Мне знакомы обе реакции, потому что прежде и я, и наши друзья шли по второму пути, и у нас ушло чертовски много времени, чтобы добраться до первого.

Позже тем же вечером, когда Кей поделилась с нами своими ощущениями и той болью, что она испытала на свадьбе, мы, вместо того чтобы слушать ее и сопереживать, демонстрируя свое уважение, постарались преуменьшить значимость ситуации, тем самым обесценив ее чувства и, на самом деле, ее человеческую сущность. Мы принизили ее боль и начали защищать молодоженов, призывая ее понять, что они хорошие люди и не расисты. Она, оказавшись отвергнутой, сказала, что, по ее мнению, мы не хотим видеть ее такой, какая она есть. Пытаясь быть «миротворцем» и восстановить «единство», я ответил на боль Кей признанием: когда я смотрю на нее, я вижу не темнокожую женщину, а только моего друга. Я вижу не цвет; я вижу ее сердце. И таким образом подтвердил то, о чем она говорила ранее.

Меня, как белого человека, учили, что я не должен видеть цвета, не должен замечать различий, а должен относиться ко всем одинаково. И хотя эта концепция цветовой слепоты звучит, с точки зрения белых, привлекательно и идеалистично, она не только игнорирует устоявшиеся социальные конструкции и сам фундамент, на котором построены США, — она также оставляет без внимания богатые, прекрасные культуры и гуманизм небелых людей. Фактически высказанное белым человеком признание «я не вижу цвет» — независимо от того, насколько добры его намерения, — часто воспринимается цветными так же, как Кей восприняла бы мои слова «я решил не видеть ТЕБЯ». Ведь ни для кого не секрет, что мы видим цвет, и неважно, какого цвета мы сами. Так что когда белый говорит темнокожему, что он не видит цвет, на самом деле он хочет сказать: «Я не расист». И, говоря это Кей, я на самом деле транслировал другое: хотя я и знаю, что она темнокожая, я решил игнорировать это и «перекрасить» ее в белый, чтобы поддерживать дружбу в рамках, удобных мне… а не ей.

Еще более безумно во всей этой истории с «я не вижу цвет» то, что она противоречит учению моей религии, и тем не менее, развиваясь как белый американец, я изменил для себя этот аспект и трактовал его абсолютно неверно. Упоминая о цвете и разнообразии, Абдул-Баха говорит: «Созерцайте прекрасный сад, полный цветов, кустарников и деревьев. Каждый цветок обладает своим очарованием, особой красотой, восхитительным ароматом и чудесным цветом. То же и с деревьями — сколь разные они по размеру, высоте и форме листьев и какие разнообразные фрукты приносят! Все эти цветы, кустарники и деревья растут из единой земли, одно солнце светит им всем, и одни и те же облака дают им дождь». И он продолжает: «Если вы встречаете тех, кто отличается от вас расой и цветом… думайте о них как о разноцветных розах, растущих в прекрасном саду человечества, и радуйтесь возможности находиться среди них».

Как я мог это пропустить? Мы все видели боль Кей, но, когда она поделилась ею с нами, мы закрыли на нее глаза — а также разумы и сердца. Вернувшись домой после путешествия, мы все получили от Кей электронное письмо, где она в понятном гневе воскликнула: «Это было сраное дерьмо!» Она объяснила, что рассчитывала на лучшее в нас и ее глубоко ранила вся эта ситуация: «Тем вечером я поняла, что мои дорогие друзья, стремящиеся к единству в рамках разнообразного глобального сообщества, понятия не имеют, как выглядит моя боль. Меня трясло, я сидела на одной скамье с вами, а вы не видели меня. И даже не догадывались посмотреть».

Ее письмо было честным и кое-что прояснило для нас (хотя она и не обязана была делать это — брать на себя труд объяснять нам, почему ее дискомфорт, боль и злость оправданны). Она закончила такими словами: «Моя жизнь темнокожей женщины научила меня не реагировать. Ведь иначе я рискую получить клеймо излишне драматичной, нервной или глупой… или, еще хуже, подвергнусь остракизму и останусь в одиночестве. Озвучить свои глубочайшие переживания в данный момент — это привилегия, которой у меня никогда не было. В ситуации, когда я чувствую себя непонятой и подавленной, я, скорее, спрячу свою реакцию и выживу».

Хотел бы я сказать, что это письмо все перевернуло в нас. Оглядываясь назад, я почти не могу поверить в то, что не понял тогда слов Кей, не поспешил извиниться и не начал выяснять причины, по которым пропустил все произошедшее и не встал на ее сторону. Кто-то, кого я люблю, обнажил передо мной свою душу и показал мне свою боль, а я, упрямо невежественный, не увидел этого, оказался слишком гордым и слабым, чтобы выдержать это. Я глубоко смущен тем, что случилось потом. Вместо того чтобы сразу перезвонить Кей, мы с женой, все еще ничего не понимая и находясь под влиянием своих привилегий, перевернули историю, сконцентрировавшись на собственных эмоциях, и превратили свое привилегированное положение в положение жертвы, ощутив себя под иррациональной атакой и придя к заключению, что она излишне раздувает проблему.

На протяжении следующих шести лет я стал понемногу учиться — слушать своих темнокожих друзей, когда они делились опытом, похожим на опыт Кей. Когда же я отправился в путь самопознания и углубился в свою мужественность, то понемногу начал замечать, что расовые проблемы пересекаются с предметом моего исследования. Время от времени я задумывался о ситуации с Кей и глубоко раскаивался из-за того, как реагировал на нее, как неверно обращался с ее чувствами и самой ее человеческой сущностью. Я ощущал тот самый комок в животе, ту самую тяжесть на сердце, которые подсказывали мне, что я должен извиниться перед Кей. Но сразу же отмахивался от этого, говоря себе, что мы друзья, мы развиваемся и обращаться к этому — лишь снова бередить старые раны.

А потом убили Джорджа Флойда. Это не должно было быть связано с его смертью и с бессчетным количеством других смертей, бывших и будущих. Это не должно было быть связано с самоизоляцией во время глобальной пандемии. Не следовало мне дожидаться всего этого, чтобы взять в руки телефон и набрать номер Кей. Это дорого обошлось обществу и дорого обошлось Кей — чтобы мы с женой позвонили и извинились, чтобы мы поняли, насколько были неправы и сколько любви и добра содержалось в том письме. Но, как мне ни грустно и стыдно, цена оказалась именно такой.

Надо признать, мы с Эмили очень волновались, когда связались с Кей и попросили об онлайн-встрече в FaceTime. Не думаю, что я так сильно нервничал с тех пор, как выступал на сцене TED. Избавлю вас от подробностей нашего общения, а если вкратце — мы хотели донести до нее, как глубоко сожалеем не только о том, что произошло, но и о том, что мы не поддержали ее как друзья и просто люди. Мы дали ей понять, что именно благодаря ей, ее открытости и способности, превозмогая боль, обучать своих белых друзей мы оба решили научиться правильным вещам и избавиться от тех знаний о мире, которые считали истинными. Я признал, что повел себя некорректно, заявив, будто «не вижу цвет». И выразил сожаление из-за того, что мы слишком долго пытались очнуться от морока. Затем я пообещал ей сделать все возможное, чтобы обучиться самому и научить всю мою семью этим азам, и сообщил, что готов к «неудобным» разговорам с белыми людьми, поскольку бремя образования белых людей не должно лежать лишь на ее плечах и плечах других темнокожих.

Кей ответила на наши извинения так, как не стоило бы, тем способом, которого мы не заслужили. Она даровала нам благословение из недр того источника любви, который вел ее по жизни. Она приняла наши извинения, и мы примирились. Она открыла нам то, о чем говорил Абдул-Баха, — источник света внутри нее и то, каким может быть мир, в котором люди по-настоящему видят друг друга. Когда мы наконец сумеем разглядеть друг друга — с цветом кожи и прочими особенностями, — новый мир, мир справедливости и равенства, перестанет обходиться так дорого темнокожим людям и потрясающей женщине Кей.

В дополнение к тому, что я сказал Кей о «невидении» цветов, приведу еще несколько примеров фраз, которые я высказывал, твитил, размещал в Сети и в которых лишь недавно увидел проявления живущего во мне расизма:

«Моя первая подруга была темнокожей».

«Он крутой спортсмен, как и многие молодые темнокожие».

«Это не о расе, мужик. Не устраивай сцен».

«Многие из моих лучших друзей — темнокожие».

«“Черные жизни важны”, как важны и “синие жизни” (то есть жизни полицейских), и вообще “все жизни”[17] — ведь все мы из одной человеческой семьи».

К сожалению, этот список намного длиннее, и я обязательно стану дополнять его по мере того, как буду узнавать новое, отучаться от старого и заново открывать для себя, что значит быть белым мужчиной в наше время и в нашей культуре.

Как и большинству белых американских детей, мне объясняли, что расизм — это откровенные и ужасающие действия людей, уверенных в том, что Темнокожие не должны пить с ними из одного фонтанчика, обязаны сидеть в задней части автобуса, или в том, что Темнокожий мужчина заслуживает линчевания, даже если его просто заподозрили во внимании к белой женщине или в разговоре с ней. Расизм царил, когда Темнокожие находились в рабстве, но и потом, после отмены рабства, он проявлялся в том, что Темнокожие не имели права голоса. Расисты — это члены Ку-клукс-клана и злобные, невежественные, как правило, пожилые люди с юга США, до сих пор использующие слово на «н»[18]. Иными словами, меня учили, что после Гражданской войны расизм перестал быть системным и расисты превратились в изгоев общества, а если нет, то они уже старые и, скорее всего, скоро умрут, после чего мы все продолжим жить в мире. Таким образом, я, белый парень итальяно-еврейского происхождения, родившийся почти через двадцать лет после окончания Движения за гражданские права, воспитанный довольно прогрессивными «леваками»-родителями, которые верили в единство человечества, вырос с убеждением, что ушел от расизма максимально далеко.

[17] Речь идет об общественном движении Black Lives Matter (англ. — «Жизни темнокожих важны»), выступающем против расизма и насилия в отношении темнокожих, а также о контрдвижениях Blue Lives Matter (англ. — «Жизни полицейских важны») и All Lives Matter (англ. — «Все жизни важны»). Прим. ред.

[18] В англ. языке — nigger, в русском — «негр». Прим. ред.