Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Такой подход к расизму известен как противопоставление «хорошо/плохо»; антирасистский просветитель Робин Дианжело описывает его как «возможно, наиболее эффективный способ маскировки расизма в новейшей истории». Он позволяет добропорядочным милым парням с благими намерениями (вроде меня) не считаться расистами, потому что они не делают ничего плохого, обусловленного ненавистью, предрассудками и расовой нетерпимостью. Аналогия здесь такая же, как в противопоставлении двух полов и в неписаных правилах поведения для женщин и мужчин. Есть определенные качества, которые приемлемы и неприемлемы для мужчин, и они определяют ваше положение на шкале «мужской полноценности». В контексте нашего искаженного понимания расизма тоже есть две противоположные стороны: собственно расисты и все остальные — те, кто расистами как бы не являются. Таким образом, пока я не совершаю открытое расовое насилие, я не подпадаю под определение расиста.

Дианджело объясняет: хотя поначалу применение такого противопоставления кажется хорошей идеей, на практике оно исключает добропорядочных белых людей из обсуждения расизма, из дискуссий о том, как мы адаптируемся и коммуницируем в обществе, глубоко разделенном по расовому признаку. И вот что я обнаружил: когда я заявляю, что далек от расизма, когда помещаю себя на «хорошую» сторону в этом противопоставлении, я устраняюсь от ответственности за изменение ситуации. Некоторые из приведенных выше фраз как раз мотивированы подсознательным желанием заявить, что я не расист. «Моя первая подруга была Темнокожей». «Многие из моих лучших друзей — Темнокожие». Когда я перестаю следить за своими словами, становится очевидным: я подсознательно пытаюсь доказать, что не попадаю на «плохую» сторону, и превентивно защищаю себя. Однако реальность такова: мало того что подобное противопоставление ложно, так еще и сами Темнокожие люди, по словам Дианджело, не считают белого человека, произносящего это, пробужденным; фактически его высказывания демонстрируют степень его невежества.

Заявляя что-то вроде «Он крутой спортсмен, как и многие молодые Темнокожие», я совершаю акт микроагрессии и продвигаю стереотипы, которые игнорируют индивидуальность личности и поддерживают ложные общие суждения о группе людей. То же происходит в ситуациях, когда кто-то говорит, что азиаты более умные, лучше делают домашнюю работу и так далее. Микроагрессия и стереотипы не всегда однозначно «негативны», но их влияние суммируется и возрастает. Просто обобщая и рассуждая таким образом о расовых вопросах, мы «склеиваем» группу людей в одно целое на базе ложных общих признаков, а это создает и усиливает те же проблемы, с которыми мы пытаемся бороться в области мужественности. Иджеома Олуо описывает акты микроагрессии как укусы пчел: «один укус может не быть проблемой, но несколько укусов ежедневно, очевидно, повлияют на качество жизни и ваше отношение к пчелам». Это смерть от тысячи порезов. И делая подобные заявления (даже желая отметить способности какого-то ребенка к спорту), я тем самым продвигал стереотип о том, что все Темнокожие — хорошие спортсмены, и, следовательно, сбрасывал со счетов уникальные таланты не только тех Черных, которые не занимаются спортом, но и спортсменов в целом. Таким образом мы воруем у людей их индивидуальность. Думаю, в некотором смысле я делал это, чтобы чувствовать себя лучше, так как не являлся столь же хорошим спортсменом, как другие, одаренные ребята. Другими словами, я поддерживал себя фальшивой верой в то, что я, как белый, не имею определенного преимущества и потому проиграть в забеге Черному — ожидаемый результат соревнования генов, а не просто спортивного соревнования. Если спускаться дальше в эту кроличью нору, то можно прийти и к ложному ощущению особого успеха, вдруг опередив Черного в забеге, — эдакий аутсайдер, преодолевший неравенство, которого не существует в реальности.

Полагаю, я и многие мои белые друзья не осознаём всего этого, когда позволяем себе подобные комментарии, и это тоже часть проблемы. Наше незнание чертовски травмирующе. Я выяснил, что в кампусах колледжей обычное дело — считать всех Черных студентов членами спортивных команд, которые к тому же учатся исключительно по спортивной стипендии. Задумайтесь об этом. Все уверены, что они поступают в колледж благодаря своим спортивным навыкам, а не академическим успехам, лидерским способностям, волонтерской работе или личным качествам.

Приведу еще один пример расовой микроагрессии. История эта произошла, когда я был в компании своего близкого друга Джейми (позже он отправился со мной в известное путешествие в Мехико). Джейми — один из друзей жениха на моей свадьбе — помогал мне искать рубашку на день бракосочетания. Я тогда не располагал значительной суммой денег, но в этой рубашке я собирался жениться и потому хотел найти что-то классное. Мы взяли кофе в «Старбаксе» и зашли с напитками в дорогой магазин Лос-Анджелеса. На входе я кивнул продавцу и прошел мимо него со стаканчиком в руке к ближайшей вешалке, а Джейми двинулся в другую часть магазина — поискать рубашку там. Рассматривая дорогущие рубашки, я заметил, что продавец приблизился к Джейми и вместо того, чтобы сказать: «Добрый день, могу я вам чем-то помочь?», заявил: «Здесь нельзя находиться с напитками». Услышав это, я подошел к другу со своим кофе, удивленный, так как жители Лос-Анджелеса везде ходят с кофе и мне никто никогда не говорил, что я не могу зайти с ним в магазин. Джейми, попадавший в такие ситуации тысячи раз за свою жизнь, сразу понял, что происходит. Я же не обратил внимания. Продавец — белый, магазин — дорогой, а Джейми — Черный мужчина, одетый довольно небрежно. Джейми с иронией спросил: «Супер, вы боитесь, что я пролью его?»

Продавец ответил: «Ну, эти рубашки очень дорогие». Джейми сказал: «И вы думаете, что я не могу себе позволить оплатить их, если споткнусь и пролью свой кофе на эти очень дорогие рубашки?» Теперь я хорошо знаю Джейми — у него есть волшебная способность высказывать серьезную мысль, одновременно обезоруживая собеседника юмором и манерой общения. Это его качество я особенно люблю. Но тогда я просто заулыбался, полагая, что продавец отойдет в сторону и позволит нам спокойно заняться покупками. Однако он не ушел, и Джейми продолжил: «Я собираюсь потратить деньги в вашем магазине, а вы переживаете из-за закрытого стаканчика с кофе у меня в руках? Почему ему, — он показал на меня, — можно ходить тут с кофе и никто не просит его выйти? Наоборот, ему даже помогает ваш коллега». В этот момент я подключился к разговору и, будучи истинным «миротворцем» (читай: белым мужчиной, приносящим проблемы), решил затушить конфликт, заметив Джейми: «Это не о расе. Пойдем, здесь все равно нет подходящих рубашек». Джейми затих и вышел из магазина. Когда я догнал его, он повернулся ко мне и спросил, почему я не заступился за него. Я пояснил: мол, на мой взгляд, это не такая уж большая проблема, чтобы устраивать сцену, просто политика магазина. И тут Джейми прорвало. Надо сказать, повод у него был.

«Джастин, я тебя люблю, но ты почему-то предпочитаешь оставаться слепым кое к чему. Ты имеешь в виду, что у них политика в отношении МЕНЯ? Никто не попросил выйти тебя. Никто не сомневался в твоей способности заплатить. Никто не думал, что ты упадешь и обольешь их рубашки кофе. Все это относилось только ко мне! Такое дерьмо постоянно со мной происходит, Джастин!»

Как я ответил? Я начал защищаться. Встал в позу белого мужчины с добрыми намерениями, который не хочет оказаться на «плохой» стороне расизма. Я принялся перечислять все, что мне пришлось увидеть, все ситуации, в которых я действительно сталкивался с расизмом, все способы, которыми я отстаивал расовое равенство, и все твиты, которые я написал о справедливости. Другими словами, я снова говорил о себе и о своих намерениях. Я поместил в центр внимания себя и свой опыт, а не его фрустрацию и боль, хотя все происходило именно с Джейми и проблемой были действия продавца по отношению к нему, а также мое бездействие — одного из его лучших друзей.

Пройдя несколько домов, мы подошли к другому магазину, и Джейми, все еще на взводе, обратился от входа к продавцу (Черному парню): «Эй, мужик, у меня с собой кофе. Можно я зайду и посмотрю?» На что тот ответил: «Если вы собираетесь потратить здесь деньги, можете брать с собой все что угодно». Таким образом, этот продавец не видел в цвете кожи Джейми причину для отказа. И даже тогда, испытывая дискомфорт и продолжая пребывать в невежестве, я просто посмеялся, не понимая, что происходит на самом деле. Я просто хотел, чтобы все прошло хорошо и мирно, и отмахнулся от опыта своего друга, убеждая себя, будто раса тут ни при чем.

Джейми ощущает эти пчелиные укусы почти каждый день своей жизни, а потому относится к пчелам иначе, чем я. Представьте, он сказал бы мне, что его ужалила пчела и ему больно, а я, не увидев эту пчелу, ответил бы: «Друг, ты уверен? Может, ничего не было?» — в то время, как жало пчелы торчало из его кожи и рука уже опухала. Что важнее в такие моменты — мои намерения или последствия укуса? Во взаимоотношениях произведенный эффект всегда важнее намерения. Но слишком часто в ситуациях, когда меня обвиняли — например, Джейми за то, что я закрываю глаза на расовое неравенство, или жена за то, что я прерываю ее, — я обычно вставал в защитную позицию и заново перечислял все свои добрые намерения. Я хотел бы сказать, что подобное случилось лишь однажды, но, к сожалению, Джейми пытался поведать мне о пчелиных укусах на протяжении многих лет. Оглядываясь в прошлое, я понимаю: мне проще было выбрать незнание, чем решиться научиться чему-то. Проще было защищать намерения белого мужчины, который «ничего такого не имел в виду», чем собственного друга.

В этом, пожалуй, кроется самая большая сложность поиска «комфорта в некомфортном». Необходимость удержать паузу, прежде чем среагировать, особенно если первая реакция — потребность защитить себя. Часто мое желание защититься — само по себе хороший индикатор, оно свидетельствует о том, что мне нужно заткнуться, послушать и порефлексировать. Оно подталкивает меня к риску, к тому, чтобы я сорвал с себя удобную маску, посмотрел на себя критично и признал: да, возможно, я не понимаю всего, нахожусь не на той стороне истории, не осознаю своих привилегий и не вижу полный спектр расизма, существующего в нашем обществе. Может быть, мне следует работать над собой.

Насколько нелепо звучало бы, если бы мы в том же ключе рассуждали о гендере? Например, я сказал бы: «Моим первым другом была девушка, поэтому я, конечно, не объективирую женщин». Или: «Я женат на женщине, у меня есть дочь, и моя мама — тоже женщина, как и моя сестра, так что я не могу быть сексистом». Или даже так: «Я не вижу гендера и отношусь ко всем одинаково». Тогда все мое путешествие, в рамках которого я пересматриваю свою мужественность, не имело бы смысла, этой книги не существовало бы, и ни одна из проблем, вызванных социальным давлением в области гендерных стандартов, не являлась бы проблемой. Однако я здесь, продолжаю свой путь, пишу эту книгу, разучиваясь и заново обучаясь тому, что значит быть мужчиной, что значит быть хорошим человеком.

И я должен провести такую же работу в вопросах расы. Потому что, увиливая от этой работы, я возлагаю груз ответственности на тех людей, которые подвергаются угнетению по расовому признаку. Точно так же я, отказавшись от работы над своей мужественностью, переложу ее на женщин, трансгендеров и внегендерных персон, потому что существующая система лишает преимуществ именно их. Кроме того, снимая с себя ответственность и необходимость трудиться над собой, я теряю связь с людьми, шанс исцелиться и радость, приходящую благодаря этой деятельности. Я перестаю видеть полный спектр возможностей, которые предоставляет мое путешествие — не всегда легкое, но до сих пор значимое и ценное для меня. В конце концов, больше, чем белым мужчиной с добрыми намерениями, я хочу быть хорошим партнером, отцом, другом… человеком.

Меня не учили видеть ни привилегии белых, ни мужские привилегии.

Как и мужские привилегии, привилегии белых — это невидимая сила, которая дает мне преимущества, отсутствующие у других.

Как и мужские привилегии, привилегии белых внедряются в нас через социализацию в обществе и культуре.

Как и мужские привилегии, привилегии белых мне неловко обсуждать. Однако если вы чувствуете себя задетым, когда я упоминаю «мужские привилегии» и «привилегии белых», это значит лишь одно: нам необходимо говорить об этом. Так что давайте вместе окунемся в эту холодную ванну; да, вода не теплая, но я обещаю: это принесет пользу всем нам.

Я не могу вспомнить, когда впервые выступил против концепции привилегий белых, но я точно помню, какими способами защищался и отрицал ее. Однако я обнаружил, что спорил с неверно истолкованной, ошибочно понятой идеей привилегий белых. Только начав погружаться в тему мужских привилегий, я чувствовал, будто мне говорят: ты недостаточно потрудился, ты не заслужил на самом деле эту работу или повышение, твои жертвы и тяжелый труд были незаметны. Словно все это есть у меня лишь потому, что я мужчина. Я спорил: «Я работал не покладая рук ради этого! Никто не давал мне ничего просто так. Я заработал все, что имею». Мне казалось, что у меня крадут мою собственную историю, мои личные победы (хм-м-м, звучит знакомо?). Все это я испытывал, когда дело дошло до привилегий белых. Но моя оборонительная позиция была признаком моего невежества.

Существует множество различных привилегий, каждая из которых заслуживает отдельной книги. Ежедневно я учусь чему-то новому и теперь по-новому оцениваю не только свое место в обществе, но и привилегии — а их мне дает даже нечто настолько простое, как физическое здоровье или отсутствие инвалидности. Часто ли мы, просыпаясь поутру, испытываем благодарность за свое здоровье, или за наличие рук, или за способность видеть и ходить? Обычно — нет, по крайней мере до тех пор, пока эти возможности у нас не отнимут и мы не начнем по-настоящему ценить все прелести и привилегии, которые дают нам наши тела. Как человек со здоровым телом, я уверен: магазины, дома, парки и улицы мне доступны. Я могу путешествовать и есть в ресторанах, не задумываясь о том, как попаду в общественный транспорт или пройду через терминал в аэропорту. Но в то же время, имея все эти привилегии здорового тела, я не пытаюсь защищаться или отрицать их, я готов спокойно говорить об этом. Почему? Есть часть меня, которую я ощущаю иначе, так как раса и гендер стали очень политизированными темами. Может быть, это из-за противопоставления хорошее/плохое и нежелания признавать мои привилегии белого человека, ведь если я их признаю, то больше не смогу игнорировать расовое неравенство? Или, возможно, тут что-то совсем другое — то, что мне еще предстоит изучить. Но я понимаю: наличие привилегий здорового тела не означает, что я не испытываю никаких проблем или трудностей, — просто у меня нет некоторых конкретных проблем и трудностей.

Я предпочитаю думать о привилегиях как о забеге на 110 метров с барьерами. Прежде всего я в самом буквальном смысле обладаю привилегией находиться на трассе, потому что инвалид-колясочник неспособен участвовать в беге с препятствиями и имеет намного меньше возможностей в других атлетических дисциплинах. Значит ли это, что я не рвал задницу на тренировках, не придерживался режима питья и диеты с правильным соотношением питательных веществ (чисто гипотетически, так как в старшей школе я мог съесть тако за несколько часов до забега)? Нет, это всего лишь означает, что у меня есть преимущество, недоступное другим.

Образно говоря, я думаю о привилегиях как о беге с препятствиями, будучи убежден: каждый из нас бежит собственный забег, по своей личной дорожке, к тому же с персональным набором препятствий на пути к финишу. Если сильно упростить, то привилегия белого означает, что цвет моей кожи никогда не станет для меня препятствием, и точно так же привилегия мужчины означает, что препятствием никогда не станет мой пол. Это не значит, что препятствий нет вовсе — что мне не с чем бороться, что я недостаточно тружусь ради успеха, — это значит лишь, что цвет моей кожи никогда не будет работать против меня. В обществе же, построенном на глубоком расовом разделении, отсутствие расового барьера не только не работает против меня, а, напротив, часто помогает мне — так же, как принадлежность к мужскому полу помогает в патриархальной системе.

Если я способен ясно видеть привилегии своего здорового тела, то, вероятно, и привилегии белого человека не такие уж невидимые, как я думал? Может быть, когда я начну смотреть в их сторону, искать их, они проявятся, станут заметными, как и мужские привилегии.

Мой телефон зазвонил — это был Джейми. Он видел мои твиты и сказал: «Я вижу, что ты делаешь правильно, и вижу, где твоя ошибка». Он объяснил, что мое желание быть миротворцем основано на искаженном представлении о мире. Доктор Мартин Лютер Кинг — младший говорил: «Истинный мир — это не просто отсутствие напряжения: это присутствие справедливости». Моя идея мира, идея белого мужчины, часто фокусировалась на отсутствии конфликта или напряжения, даже в вопросах, не касающихся расы. Джейми терпеливо и с любовью принялся растолковывать мне все это. Ведь, например, если проводится сбор средств на борьбу с раком груди и спортивные команды надевают розовые джерси, чтобы показать свою озабоченность этой проблемой, мы не выходим на поле с плакатами и не кидаемся на спортсменов с криками, что рак простаты тоже важен! И когда дом нашего соседа горит и на помощь приезжает пожарная команда, мы не выбегаем из своих (не горящих) домов и не орем, что нам тоже нужны ресурсы, которые получает наш сосед. Нам необходимы пожарные шланги! Нам требуются пожарные! Нет, они нам не требуются, потому что наши дома не горят — горит дом соседа! Я надеюсь, что, независимо от ваших политических взглядов или любимых источников новостей, такое разъяснение поможет навести мосты между политическими идеологиями и фундаментальными правами человека. Мне дорого обошлось осознание этого: говоря о том, что жизни темнокожих важны, мы не утверждаем, что они важнее жизней полицейских или всех остальных. Мы просто соглашаемся с тем, что все жизни не могут иметь значение, пока значение не будут иметь жизни темнокожих.

На заре своей карьеры я проходил кинопробы на роль в сериале «Университет», несколько сезонов которого потом показал канал ABC Family. Кинопробы — это одна из последних стадий кастинга, когда актер играет перед аудиторией, состоящей преимущественно из уставших и скучающих менеджеров и возбужденных режиссера и продюсера, которые совместно решают, подходит он или нет. Помню, агент сказал, что я в фаворитах и мне просто нужно зайти и показать все свои возможности. Все прошло наилучшим образом, и я ушел с ощущением, что роль уже моя. Зазвонил телефон. Это были мой агент и менеджер, и звонить мне одновременно они могли по двум причинам: новости были либо очень-очень хорошими, либо совсем плохими. На этот раз определенно было последнее. Я не получил роль, хотя и считался основным претендентом на нее. Объяснили мне это так: «Если честно, руководство канала считает, что ваши брови будут слишком сильно выделяться в кадре».

Агент и менеджер затем прямо спросили меня, не готов ли я подровнять и немного выщипать свои брови, потому что это поможет мне получать подобные роли в будущем. Какие именно «подобные роли»? Я не мог сформулировать это тогда, но сейчас могу. Роли, исполнять которые должны традиционные белые парни. Чувствуете иронию? Я белый. Но для Голливуда — недостаточно белый. Черты моего лица слишком неоднозначны для стандарта белизны киноиндустрии, и в результате меня чаще приглашали пробоваться на роли испанцев, латиноамериканцев или выходцев с Ближнего Востока.

Одной из первых сыгранных мной ролей стала роль иракского принца в сериале начала 2000-х годов «Военно-юридическая служба» (JAG). Я помню, как пришел на кастинг и увидел там еще около десятка других парней — все с Ближнего Востока. Догадайтесь, кого взяли на роль? Белого парня. Когда я спросил, должен ли научиться разговаривать с иракским акцентом, продюсеры сказали моему менеджеру, что нам не следует беспокоиться, ведь мой герой «американизирован». Однако угадайте, что они сделали через несколько месяцев, когда серия вышла на экраны? Заменили мой голос. Взяли голос мужчины с Ближнего Востока и наложили его на мой, так что в кадре появилось мое лицо с его голосом.

Я до сих пор помню, как больно мне было слышать всего несколькими годами ранее о том, что мои брови слишком отвлекают и что я не укладываюсь в рамки традиционного блондинистого и голубоглазого стереотипа, который хотели видеть в этой роли телевизионные боссы. И могу себе представить, каково актерам ближневосточного происхождения, с трудом получившим шанс попробоваться на роль принца (прекрасная пауза между обычными для них образами террористов и исламских экстремистов) и обнаружившим, что эту роль забрал совсем не ближневосточный человек, белый мужчина. Это пример отбеливания, которое практиковалось на протяжении всей истории США и, конечно, существует до сих пор, в том числе в Голливуде.

Наши учебники скрывают истинное прошлое нашей страны и факты массового насилия, которому подвергались Темнокожие, коренные народы и другие небелые люди со стороны белых колонизаторов. Вот почему День Колумба — это государственный праздник, а День коренных народов является официальным праздником лишь в шести штатах. Вот почему День освобождения рабов практически никто не отмечает за пределами афроамериканского сообщества. Фактически я только недавно узнал, что настоящий день независимости нашей страны — это 19 июня (день освобождения рабов), ведь именно тогда Темнокожие, находившиеся в рабстве, получили гражданские права. В этом году, после того как я узнал об этом, наша компания сделала этот день оплачиваемым выходным для всех сотрудников. Последствия исторических событий и того, что мы до сих пор утаиваем всю правду об угнетении, сказываются в наши дни на всем: начиная с того, какие национальные праздники отмечаются и не отмечаются, как СМИ рассказывают о белых убийцах в сравнении с тем, как они же показывают Темнокожих, совершивших куда менее серьезные преступления (и даже Темнокожих, не совершавших преступлений), и заканчивая высветлением кожи Темнокожих моделей в рекламных материалах бьюти-индустрии, а также предпочтениями голливудских боссов, долгое время принимавших белых мужчин на роли небелых персонажей.

Но, как я уже говорил, я только начинаю изучать эти вопросы. Я не владел этими знаниями и многого не понимал в те времена, когда меня не брали на традиционные «белые» роли, но предлагали играть небелых героев. Я даже припоминаю беседы во время проб и на съемочных площадках с другими актерами: мы делились опытом, и Темнокожий актер мог рассказать, как ему удавалось получить больше ролей, чем его подруге, потому что, хотя она и лучшая актриса, чем он, его кожа была светлее, чем ее. Чтобы поддержать разговор (правда, сейчас я думаю, что стоило сказать нечто противоположное), я соглашался: «О, как я понимаю тебя, друг! Эти ребята вообще не могут определиться с моей национальностью и с тем, куда меня приткнуть». Теперь же, хотя и те мои слова были правдивыми, мое самоощущение белого человека сильно изменилось; сравнивая тогда свой опыт с опытом небелых людей, я забывал о структурах и системах, дававших преимущество мне и отнимавших его у тех, чей цвет кожи отличался.

Перенесемся на десять лет вперед, в день, когда после перерыва в съемках я пришел на одну из своих первых проб — на роль Рафаэля Солано в «Девственнице Джейн». Я видел, что это персонаж латиноамериканского происхождения, но не задумывался об этом; в конце концов, я давно привык к пробам на подобные роли и часто шутил: я не подозревал о своем латиноамериканском происхождении, пока не переехал в Голливуд. Сейчас эта шутка уже не кажется мне смешной — в основном потому, что за пять лет, проведенных среди актеров латиноамериканского происхождения, я узнал об огромных препятствиях, которые им приходилось преодолевать на пути к цели; и хотя я, как и они, работал не покладая рук и пожертвовал многими годами своей жизни, чтобы добиться успеха в кино, все-таки я имел незаслуженное преимущество, с какой стороны ни посмотри. Я тогда не знал об этом, но к тому моменту телевизионщики искали исполнителя на роль Рафаэля в течение многих месяцев, они попробовали многих парней, но не нашли подходящего и открыли кастинг для представителей всех национальностей. Так что, придя туда, я увидел в комнате людей всех цветов, в том числе нескольких голубоглазых блондинов, и потому не подумал ничего особенного. Остальное — уже история, так как в итоге я получил роль (не устану повторять — роль всей моей жизни, ставшую, возможно, одной из причин, по которым вы читаете эту книгу). Она позволила мне сыграть интересного персонажа в сериале, идущем в прайм-тайм, показать сложную внутреннюю жизнь сбившегося с пути и подавленного мужчины, которому пришлось предпринять путешествие вглубь себя, чтобы исследовать собственную идентичность и мужественность. Я не раздумывал долго (да вообще не раздумывал) о том, не забираю ли я роль у актера латиноамериканского происхождения, ведь на прослушивании было очень много народу. Рафаэль не имел готовой предыстории, позже сценаристы добавили, что он итальянец, однако вопросов и критики в адрес его национальности возникло немало, учитывая венесуэльские корни оригинального проекта.