Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кстати, вы когда-нибудь задумывались о слове «достоинство»? Оно используется как эвфемизм слова «член» и в то же время обозначает ценность человека в целом. Проблема запечатлелась в языке еще до того, как мы задумались о ней. Теперь давайте перенесемся на несколько лет вперед, в заполненные тестостероном раздевалки средней и старшей школы, где все эти установки окончательно укрепятся. Переодевание в одной комнате с другими парнями — обладающими разными типами телосложения, находящимися на разных стадиях развития — это отличный пример совместного опыта, о котором мы никогда не говорим. Конечно, несколько парней обязательно будут выглядеть круто обнаженными, и да, мы все привыкли видеть профессиональных спортсменов с поджарыми телами, разгуливающих почти голышом, в одном полотенце, но, как правило, независимо от типа телосложения и размера пениса, большинство мужчин ужасаются при мысли о том, что их будут разглядывать, сравнивать, так как уверены: они не выдержат сравнения.

Забавно, что более чем за пятьдесят лет до того, как я принимал душ в раздевалке средней школы, торговые марки вроде Cannon Towels и Ivory Soap использовали в рекламных кампаниях изображения обнаженных спортсменов или солдат, принимающих душ вместе. Эти снимки воплощали американскую мужественность и однополую дружбу — определяющие темы того периода. Одна из самых странных реклам за все время (и совершенно точно невозможная сегодня) — рекламные плакаты Brady Group, на которых полуголые мальчики радостно намыливали друг друга, демонстрируя таким образом преимущества водосберегающих душевых колонок. В верхней части постера красовался слоган: «Зачем мы сдвинули головки? ЧТОБЫ СБЕРЕЧЬ ДЕНЬГИ» (конечно, имелись в виду душевые головки, расположенные на одной колонке… но можно предположить, что игра слов была намеренной).

Несмотря на то что многие мои современники не видели этих реклам и не застали того периода, когда после урока физкультуры требовалось принимать душ, я до сих пор, глядя на эти образы, мгновенно вспоминаю фальшивые улыбки и подозрительные жесты, характерные для мужских раздевалок моей юности. Обращая взгляд назад, я буквально чувствую общую нервозность и беспокойство, вызванные необходимостью раздеваться друг перед другом, тем самым открывая себя для осуждения и травли, которые не зависели от реального соответствия или несоответствия каким-либо канонам. Я и сейчас нервничаю, когда мы с друзьями оказываемся в такой ситуации, например, в путешествии. Даже на третьем десятке мы стесняемся снимать одежду в поездке или в раздевалке гимнастического зала. Давайте будем честны: большинству парней комфортнее сначала обернуть полотенце вокруг бедер, а затем снять белье, чем переодеваться, сверкая хозяйством. Это не значит, что мы никогда не раздеваемся в присутствии друзей, но это и не значит, что мы не испытываем при этом внутреннего сопротивления. Каждый по-своему осознаёт себя, и хотя я учусь относиться к себе с большим сочувствием, мое сердце разрывается при воспоминаниях о полных мальчиках, которым доводилось сталкиваться с травлей такого уровня, которого я избежал. Этим парням, а также тем, кто был заметно худее меня, инвалидам и детям с задержкой развития приходилось куда хуже, чем мне.

Судя по поисковым запросам Google, мужчины одержимы своими пенисами и в то же время недовольны ими. Это так и есть. Мы даже придумываем им имена — будто это отдельные существа. И хотя не каждый из нас дает имя своему члену, мы все слышали подобное: Вилли, Джон Томас, Питер. Кто-то называет их в честь фастфуда: Воппер, Биг-Мак. Иногда мы видим в них некие устройства: инструмент, штырь, молот, дрель. И при всем этом, помимо дискомфорта в общественных душевых, мужчины также сталкиваются с тем, что ласково называют «стыдливым мочевым пузырем»: они не могут мочиться в общих писсуарах (хотя не испытывают таких проблем в огороженных кабинках). Знаете ли вы, что когда-то роль писсуара выполняла обычная канава, в которую все писали, не испытывая затруднений? Затем с течением времени многие мужчины стали стеснительнее и обнаружили, что больше не могут писать на глазах других людей, и потому вскоре изобрели отдельные писсуары. Если мы комплексуем, когда нам надо всего-навсего отлить, то с чего мы решили, что в спальне обойдемся без комплексов?

На крайний случай есть даже хирургическая процедура для парней, считающих, что их пенисы слишком малы. Операция помогает увеличить, помимо прочего, длину пениса, и каждый год около пятнадцати тысяч мужчин проходят через эту дорогую и болезненную процедуру. Я не математик, но могу посчитать: пятнадцать тысяч мужчин, которые реально ложатся под нож, — это около 1% от количества всех мужчин, искавших информацию об этой операции в Google. Зачем им это? Вы можете подумать, что мужчины просто хотят быть лучшими любовниками, доставлять больше удовольствия женщинам. В отдельных случаях это, вероятно, так, но, согласно данным, большинство мужчин страдают от состояния, которое хирурги-урологи называют «синдромом раздевалки» и которое проявляется в страхе осуждения со стороны других мужчин.

Но даже парня с большим членом, того самого рано созревшего мальчика, отрастившего в седьмом классе отвратительные усы, в какой-то момент унижали как раз за это. Потому что мы цензурируем друг друга и в детстве, и во взрослом возрасте, каждый раз, когда кто-то другой заставляет нас чувствовать себя неполноценно. Я до сих пор проживаю инстинктивную реакцию моего тела на коллективный поход в душ после тренировки. Странным образом это ощущение похоже на то, что испытывает мое тело сейчас, когда я заставляю себя сидеть в холодной ванне. Нервозность. Предчувствие. Ментальные упражнения, которые я должен делать лишь для того, чтобы заставить себя залезть в воду, понимая при этом, что, несмотря на все усилия, будет плохо. Как минимум, в эти моменты мне не приходится защищаться от гомофобных шуток типа «Писюн, не урони мыло!». Что самое печальное во всех этих дразнилках, подглядываниях, травле, ставших обычной составляющей жизни молодого мужчины? То, что даже когда они не были направлены на меня, я, испытывая чудовищный дискомфорт в собственной шкуре, ни разу не попытался остановить их.

Эти переживания сформировали во мне комплекс неполноценности, который отравлял мою жизнь на протяжении всего процесса взросления и до двадцати лет; да что говорить, я до сих пор борюсь с ним. Ирония состоит в том, что кто-то из парней из средней или старшей школы, прочтя эту книгу, может назвать рассказанные мной истории выдумкой — и я не удивлюсь. Вполне вероятно, они помнят подростка Джастина как парня, который сам дразнил и унижал других, и все это повествование выглядит в их глазах попыткой переписать историю. Но в этом и смысл. То, как мы себя ощущаем, и то, что мы делаем как мужчины, зачастую сильно отличается. И эти воспоминания, а также вызванная ими неуверенность — как раз те вещи, которые, в числе прочего, привели меня к чувству одиночества. И, к сожалению, в моменты особенно острого одиночества я всегда мог найти утешение в порнографии.

Когда я был маленьким и мы еще жили в Лос-Анджелесе, каждый день по пути домой из школы мы с друзьями проходили мимо киосков, стоявших почти на каждом углу. Они были набиты газетами, таблоидами, картами, журналами, конфетами и сигаретами. Сразу за журналами о фитнесе, моде и новостях стояли Playboy и Penthouse, намеренно слегка прикрытые другими изданиями. В зависимости от их расположения мы порой могли дотянуться до журнала и сдвинуть его, чтобы рассмотреть все скрытое. В том возрасте это являлось скорее следствием любопытства, желания выяснить, что же от нас прячут, а не выражением сексуально обусловленной потребности увидеть обнаженное тело. Я всегда был ребенком, проверяющим границы на прочность, стремившимся знать, почему что-то запрещено, а в детстве все, что запрещено, автоматически получает моральный ярлык «плохого» или «неправильного». И потому даже такое раннее, невинное, вызванное простым любопытством разглядывание обложек Playboy (и нервный смех в компании мальчиков, если мы видели там сиськи) приводило к борьбе стыда и возбуждения — чувству, которое уже тогда начало ассоциироваться с видом обнаженного женского тела.

Мы переехали в Орегон примерно в то время, когда доступ в интернет через телефон становился все более популярным и доступным. Человек моложе двадцати пяти лет с трудом может представить себе, что на подключение к интернету тогда требовалось как минимум две с половиной минуты, пока компьютер издавал звуки вроде «ур-р-р и-и-и ур-р-р н-н-н и-и-и кр-р-р н-н-н и-и-и гр-р-р ур-р-р». (Если вы не понимаете, о чем я, то поищите в интернете AOL dial-up sounds). Похоже, тогда я был более терпелив.

Мне было десять лет, когда я впервые узнал о порно в интернете. Я остался на ночь у своего друга — его семья, любящая и религиозная, как и моя, дружила с моей. Мальчики, Скотт и Элайджа, близнецы и мои ровесники, пообещали мне показать кое-что, когда родители уснут. Я помню, как ждал, предвкушая что-то запрещенное, пока взрослые не спали.

Наконец мы прокрались из спальни в гостиную, где стоял семейный компьютер. Мальчики включили его, открыли AOL, и почему-то звуки модема не разбудили их родителей. После того как установилось соединение, братья напечатали что-то в поисковой строке, и через целых шесть секунд ожидания загрузилось фото. Полноразмерное фото обнаженной женщины, лежащей в соблазнительной позе (это было задолго до того, как я узнал значение слова «соблазнительный»).

С той ночи я видел, наверное, сотни тысяч похожих изображений; когда же модемы заменил быстрый Wi-Fi, на смену фотографиям пришло видео, однако та первая картинка, похоже, оставила самый глубокий след в моей памяти, открыв, так сказать, ящик Пандоры. Каждый раз, когда я оставался в доме близнецов, мы дожидались, когда взрослые уснут, пробирались в темный холл и при свете компьютерного монитора осваивали секс по порно. В течение следующего года или около того я иногда смотрел порно дома у друзей, но позже и моя семья приобрела компьютер — примерно в тот момент, когда я перешел в среднюю школу и одновременно в пубертатный период. Еще не осознав последнего, я выходил по ночам из своей комнаты, чтобы включить наш компьютер. Позже я приобрел для себя небольшой телевизор с видеопроигрывателем и смотрел фильмы, в которых особенно любимые мною актрисы (в основном с большой грудью) участвовали в любовных сценах; а иногда я даже брал в прокате фильмы категории R и смотрел за закрытой дверью сцены с обнаженными телами или с сексом. (Кстати, несколько неловких моментов произошли в моей жизни в последние годы, на четвертом десятке, когда подростковые фантазии слились с моей профессиональной жизнью, и я подружился с некоторыми из этих женщин.)

Как бы то ни было, но тогда я не знал, что это постоянное, повторяющееся использование порнографии формировало в моем мозге связи, которые проложили дорогу к разновидности болезненного пристрастия и привели к искаженному взгляду не только на секс, но и на собственное тело (и на то, как оно работает), а также на женское тело (и на то, как работает оно). Все начиналось с невинного любопытства в те времена, когда в школах о сексе рассказывали мало, в основном фокусируясь на воздержании, — а порой и вовсе ничего не рассказывали, — а родители не имели ресурсов для сексуального воспитания, которыми мы располагаем сейчас. Для меня — и многих парней — порнография и являлась «сексуальным воспитанием». Нам буквально больше некуда было обратиться, чтобы без опасений задать волнующие вопросы; зачастую наши вопросы даже не относились к сексуальным фантазиям — они касались базового понимания того, как выглядит секс и как им заниматься. Со временем, уже в старшей школе, порно стало для меня чем-то, на что я мог отвлечься, чему я мог «доверять», когда нуждался в эмоциональной разрядке. Чувствуя себя одиноким, неуверенным, тревожным или просто заскучав, я обращался к порнографии и мастурбировал, пока это не вошло в привычку и не превратилось в простой способ побыстрее заснуть. Я вспоминал о порнографии, когда хотел сбежать от мыслей о своей неправильности, — и, да, именно установку на собственную неправильность порнография и закрепляла в моей голове, установку, формировавшуюся в средней и старшей школе: я неправильный, потому что у меня неправильный пенис, ведь пенисы должны не только приносить удовольствие женщинам, но и быть достаточно большими, чтобы причинять им боль. Неправильный, потому что пенисы должны приносить женщинам множественные оргазмы и заставлять их кричать от наслаждения снова и снова, на протяжении нескольких часов. И, в конце концов, неправильный, потому что у меня было мало женщин (если вообще были), я не имел никакого реального опыта в сексе и, конечно, считал себя неполноценным мужчиной.

В старшей школе, когда другие ученики начинали приобщаться к сексу, я хотел придерживаться своих духовных убеждений и держался от секса в стороне. Забавно, я говорю это так, будто имел возможность поступить иначе. Первые несколько лет я ее не имел. Многие мои друзья были христианами, которые следовали укорененной в обществе идее, что секс — это только вагинальный половой акт, а все остальное, и даже анальный секс, не запрещено. Это казалось мне странным.

Мне было около шестнадцати, когда я впервые занялся с девушкой тем, чем занимались другие парни — или, если начистоту, говорили, что занимаются, ведь всем известно: большая часть мальчишеских разговоров в этом возрасте — это смесь из вранья и преувеличений. Помню, мне было страшно, я нервничал, опасаясь, что она станет оценивать меня, что я кончу слишком рано, что не буду полноценным. Мы ехали на заднем сиденье автомобиля ее друзей, и она была на два года старше меня. Я не знал, почему понравился ей, но она была горячей и взрослой, и я не хотел все испортить. Мы возвращались с вечеринки, и она спросила, хочу ли я ее. Я шепотом ответил: «Эм-м-м… сейчас?! Наши друзья в полуметре от нас!» Все это наложилось на тот факт, что, несмотря на огромное количество просмотренных фотографий и видео о сексе, единственным моим партнером до сих пор являлась моя рука. И, да, с одной стороны, я боялся, но, с другой стороны, чувствовал себя крутым парнем, ведь если у нее получится, то у меня появится реальная история, которую я смогу рассказать другим парням, и тогда стану легендой.

Так что я поступил так, как привык поступать в момент нервозности и неуверенности, — приложил слишком много усилий. Я прикинулся крутым парнем и начал играть роль, действуя как герои сериалов и порнофильмов; я излучал уверенность, хотя на самом деле дико волновался. Я сказал «хорошо», она накинула на меня толстовку и приступила. Через тридцать секунд все закончилось. Я чувствовал себя королем и одновременно маленьким мальчиком, вышвырнутым из зоны комфорта. Мне было стыдно из-за того, что я так быстро кончил, я беспокоился оказаться в ее глазах лузером, слишком молодым и неспособным контролировать себя. Но, естественно, рассказывая потом эту историю друзьям, я пропускал последнее.

Я продолжал играть ту же роль на протяжении всего обучения в старшей школе и во время первых отношений в колледже, загоняя в подсознание сомнения, тревогу и неуверенность, связанные с сексом. Сейчас я мог бы заполнить книгу историями о своих странных отношениях с сексом и описаниями нелепых и болезненных событий, пережитых мною в старшей школе, но в процессе создания этой главы вдруг понял: большая часть моего травматического сексуального опыта до сих пор не проработана, а я даже не осознавал этого. Меня, как мужчину, учили, что мне не позволено чувствовать или выражать эмоции, связанные с сексом. Я имею право лишь хотеть секса, от наличия которого частично зависит мой социальный статус и ценность как мужчины.

Перенесемся в мой первый год в колледже. Мне было девятнадцать, и мы с подругой — назовем ее Софией — находились в прочных, но дисфункциональных отношениях. Она знала о моих убеждениях и нежелании вступать в вагинальный половой акт, но во время очередного «все, кроме» схватила мой пенис и вставила в себя. Я немедленно оттолкнул ее и спросил, какого черта она делает. Я не говорил раньше о своем согласии на это, мы не обсуждали, готовы ли к этому, — фактически, наоборот, я давал ей понять, что не готов. Она отмахнулась и снова забралась на меня со словами: «Давай, мы это уже почти сделали. Это мелочь».

В некотором смысле она была права. В глазах Бога, в моей вере… у нас уже был секс. Но это не означало, что я считал для себя нормальным двигаться дальше. Несмотря на мгновенную эмоциональную реакцию, голос в моей голове быстро отбросил эти эмоции и напомнил: настоящие мужчины должны всегда хотеть секса и мне следует радоваться тому, что он у меня в конце концов будет. И я отбросил сомнения — ведь мне все равно не с кем было поделиться этим. Что я сказал бы своему соседу по комнате, обычному парню? «Прикинь, моя подружка засунула мой член в себя, но я был не готов к сексу и теперь чувствую себя очень странно из-за этого». Он, как и остальные парни с параллели и из общаги, смеялся бы надо мной месяцами! Я не мог обсудить это и с Софией: я думал, что люблю ее, но она каким-то образом заставила меня чувствовать себя виноватым и неполноценным в тот момент. Она напомнила мне, как терпеливо ждала (шесть месяцев), и вновь надавила на больное: мол, мы все равно давно близки, так что это ничего не изменит. По сути, она сказала мне все то, что другие парни твердили всю мою жизнь: «собери яйца в кулак» и перестань быть девчонкой. Я совершенно уверен, что она произносила эти слова и в других ситуациях, возникавших между нами. Позже я осознал, что она манипулировала мной, используя этот момент и применяя тактики, при помощи которых мужчины манипулируют женщинами, удерживая их в абьюзивных отношениях. Как только я отдал ей свою девственность — вольно или невольно, — София поняла: я сделаю все, что она захочет, ведь я чувствительный парень, тряпка, и я останусь с ней, даже если обнаружу ее измены. И так оно и было. Дважды.

Эту историю неприятно рассказывать, но я знаю, что не один такой, и это дает мне силы поделиться ею. В 2017 году социолог Нью-Йоркского университета Джесси Форд опубликовала результаты исследования, в рамках которого она опросила студентов колледжа об их опыте нежелательного секса. По ее наблюдениям, исследователи уделяют больше внимания сексуальному насилию в отношении женщин, сбрасывая со счетов то, что мужчины также сообщают о случаях нежелательного секса, и потому она решила изучить эту проблему. Во время интервью молодые люди перечислили причины, по которым они были вовлечены в нежелательный секс: это гендерные представления о том, как мужчины должны действовать, о том, что им положено хотеть, и о том, из-за каких поступков они теряют лицо перед своим партнером. Один из студентов признался: «Это напоминает подводное течение в моем сознании — мысль о том, что парни обязаны радоваться сексуальному акту в любых обстоятельствах». Другой студент сказал, что испытывает социальное давление: «…мужчины очень любят секс, а женщины могут выбирать, да или нет… И ты не считаешься мужиком, если не хочешь секса».

В книге «Мальчики и секс» Пегги Оренштейн приводит интервью второкурсника колледжа Дилана, в котором он рассказывает, как в четырнадцать лет оказался на первой в своей жизни вечеринке старшеклассников, где семнадцатилетняя девушка завела его в спальню и занялась с ним оральным сексом, хотя он не хотел. Другой собеседник Пегги, старшеклассник Лео, признался, что однажды девушка делала ему минет, но внезапно оседлала его и «засунула член в себя». И Дилан, и Лео в результате ощутили подавленность и злость. Лео говорит: «Я знал, что это связано с произошедшим, но не хотел признаваться в этом самому себе».

Как и эти молодые мужчины, а также участники исследования Джесси Форд, я стремился соответствовать гендерным ожиданиям. Желал подтвердить, что я полноценный мужчина, даже если за это приходилось заплатить невероятно высокую цену — порвать связь между мной и моими чувствами. Эти переживания оказались настолько мощными, что повлияли и на мою развивающуюся сексуальность, и на мою веру и ощущение себя, и оставили шрам — такой же оставил тот самый разрыв сухожилия, и следы его до сих пор видны. Самое странное — до того, как я начал писать эту книгу, я даже не понимал, что живу с этой травмой. Я до сих пор никогда никому не рассказывал эту историю. Я похоронил ее так глубоко, что почти забыл о ней. Однако, подозреваю, невозможно излечить болезнь, если не знаешь, что болен.

За время моих отношений с Софией я стал менее уверенным в себе. Мне становилось трудно постоянно играть роль, чтобы подтверждать свою мужественность, ведь моя неуверенность проявлялась все сильнее, несмотря на все попытки спрятать ее. После первого нежеланного опыта мы продолжали заниматься сексом, но мне не удавалось продержаться более одной-двух минут, так как я жил с глубоко затаенным внутренним конфликтом. Что бы я ни говорил, как бы ни поступал и даже как бы ни хотел обратного, я все еще был эмоционально не готов к сексу, особенно с Софией. На меня давили невыносимый груз беспокойства, вызванного искаженным представлением о сексе, усвоенным посредством порнографии, а также бесконечные воспоминания о моментах, когда я чувствовал себя неполноценным, и подсознательная травма из-за того, что мой первый раз технически был нежелательным. Сейчас я понимаю: я очень много тревожился, постоянно пытался понять, что она думает, и, не в силах контролировать свои телесные реакции, видел ее неприкрытое разочарование, когда не мог продержаться подольше.

Все это усугубилось позже, когда я обнаружил, что она изменяет мне с другими парнями. Я четко понял: я неполноценный, меня недостаточно. Я не удовлетворяю свою девушку, и ей пришлось найти более мужественного парня — опытного, способного дать ей то, чего не дал я. И конечно, я убедил себя, будто ей требовался кто-то с большим членом, потому что так происходит со всеми подобными мыслями — неважно, средний у тебя пенис, больше среднего или даже большой. Неважно, доволен ли партнер твоим размером. Неважно, сколько ты зарабатываешь, насколько широки твои плечи и какую машину ты водишь. Всегда есть парень на машине поновее, с плечами пошире, счетом, на котором сумма на один нолик побольше… и пенисом подлиннее. Всегда найдется кто-то, кого ты сможешь сравнить с собой. И сравнение обязательно приведет к страданию.

Перенесемся еще на два года вперед. Я стал актером, обрел успех, деньги, немного славы и прекрасную форму. О, а еще я вожу крутейший «Форд Бронко». И в этот момент на сцену выходит Джессика.

Джессика будет моей девушкой в течение четырех лет, а потом неожиданно бросит меня ради другого мужчины, с которым встретится на съемках малобюджетного ужастика. Мы жили вместе, и я, интуитивно понимая, что наши отношения ужасны, тем не менее не находил в себе смелости прекратить их. Так что это сделала она. Никогда не забуду, как лежал в кровати и стонал, обнимая нашу общую собаку и просматривая посты этого парня в Twitter с их фотографиями из церкви, с семейной прогулки, из ресторана и так далее, хотя технически мы еще оставались вместе. Волна депрессии накатила, как цунами, я согнулся под гнетом беспокойства о собственной адекватности, ненужности и неуверенности. Ей было меня недостаточно.

Я инстинктивно понимал, что наши отношения не подходят ни одному из нас, и все равно мне не хватало мужества закончить их. Их финал стал одним из первых приглашений в медленное, болезненное, исцеляющее, смелое, наполняющее смыслом путешествие, в котором я пребываю сейчас, — путь, с которого я не сойду до конца своей жизни, на котором совершу открытия и вернусь к истинному себе, научусь доверять собственной интуиции и понимать свою ценность, а также принимать хорошие и болезненные моменты бытия такими, какие они есть (вместо того чтобы прятать их далеко, забывая о том, что они вообще были).

Если бы я решился снимать фильм на основе собственной истории, я показал бы в нем, как разбитое сердце позвало меня в духовное путешествие внутрь себя и я иду через различные испытания, встречаюсь со множеством людей, с которыми не нахожу общий язык, страдаю от каких-нибудь жутких потерь, а потом выхожу из всего этого и вижу перед собой свою судьбу, истинного друга, ожидавшего меня там, вероятно, все это время. Я сделал бы так, чтобы все выглядело легко или, как минимум, очаровательно, но это было бы ложью и ерундой, как и большинство фильмов и романтических историй о любви. И хотя я глубоко погрузился в религию и начал выстраивать крепкие дружеские отношения с другими мужчинами и особенно с самим собой, все это было непросто. В самом деле, совсем не просто. И даже когда я встретил женщину, позже ставшую моей женой, история нашей любви тоже не получилась легкой. Вы прочитаете об этом в следующей главе, а сейчас я хочу рассказать вам о том, что стало происходить, когда я смог кое-как делиться своей неуверенностью, когда в моей жизни появилось пространство для отношений — и для моего восприятия себя, — в которых я был не только сексуальным мужчиной, но и эмоциональным, интеллектуальным, думающим, чувствующим, живым человеком. Я хочу рассказать, что случается, когда мы, мужчины, начинаем учиться измерять свою ценность не размером члена, а размером сердца.

Секс — непростое дело. Обычно в нем участвуют два человека, каждый с собственным опытом, историей, пристрастиями, антипатиями и эмоциональными травмами, которые сходятся вместе, чтобы соединиться наиболее эмоционально уязвимым образом. Я считаю, что секс должен создавать связь и в идеальном случае давать не только физический опыт, но и эмоциональный и духовный. Он может исцелять, радовать, веселить, настраивать на серьезный лад, даже злить, но в конце концов главное понимать: есть много видов секса, и еще больше причин, по которым люди им занимаются, так что никто и никогда не сможет описать или как-то зафиксировать способ, подходящий для каждого. Секс — это базовая потребность человека, а для некоторых еще и средство достижения цели. Благодаря этому секс — одно из самых интимных личных переживаний — тысячелетиями использовался для манипулирования, подавления и эксплуатации целых народов. И если секс кажется делом неимоверно сложным, порнография выглядит довольно просто. Как минимум, так принято думать.

Порно предлагает каждому шведский стол возможностей для реализации фантазий, снятия стресса, самолечения и достижения оргазма без использования другого человеческого существа. Но хорошо ли это для нас? Это тема для обсуждения, в котором я не хочу участвовать, так как в зависимости от способа применения яд может стать лекарством, и наоборот. Я не собираюсь бросать вызов работникам порноиндустрии или заявлять, что их не следует судить и стыдить. У каждого своя история и свои причины. Я не хочу клеймить порнографию как явление, но планирую заклеймить мои отношения с ней. Возможно, есть люди, имеющие здоровые отношения с порнографией, однако многие на это неспособны. И я один из них. Именно поэтому я могу говорить, основываясь лишь на собственном опыте и подтверждающих его исследованиях, а также на личном мнении: это нехорошо для меня и для десятков, если не сотен миллионов мужчин, тайно борющихся с нездоровыми отношениями с порно и пристрастием к нему. Это пристрастие приводит не только к росту депрессии, но и к сексуальным дисфункциям, к одиночеству, к неверности, к насилию, к унижению и к торговле людьми. Но существует немало других книг, посвященных этой теме. Моя же книга — о личном.