– Татуировки-то не тюремные. Цвет темный, линии слишком тонкие, аккуратные, сделаны профессионалом. Вы же утверждаете, что сидели в начале девяностых? Кольщики тогда так не работали. Да, Джон, не смотри на меня так удивленно, перед поездкой в Россию я изучил и татуировки. Здесь это такая же часть культуры, как Исаакиевский собор.
– То есть вы, типа, всё про меня знаете? Ну правильно, я белый и пушистый, а татуировки – фуфло, – съехидничал Харя.
– Ну не такой уж белый… Про подвиги вашей юности я читал: в составе малолетней банды грабили и поджигали ларьки в девяносто втором году. А вот срок получили условный. Ваша насыщенная биография – всего лишь фейк.
– И че? – вскинулся Харя.
– А то, что вы умеете и нормально разговаривать.
– Как скажете, – неожиданно покладисто произнес Харя. – Можем и нормально поговорить.
– Хорошо. Что вы думаете о поджоге картины?
– Думаю, в борьбе все средства хороши.
– То есть хотите сказать, что имеете к этому отношение?
– Этого я не говорил. Но, может, и имею.
– Понятно. На допросах бывали. Как там у вас говорят. Тертый кулич?
Харя хохотнул коротким и неожиданно высоким смехом.
– Калач, – поправил Ватсон.
– Вы знаете Белова Геннадия Ивановича?
– Лично не общались, только в интернете. Собачились на форумах. Читал его статейки в ЖЖ. Последняя – огонь! Не в прямом смысле, но глаголом, так сказать, жжет. «Горящие кресты» называется. Одобряю. Статью одобряю, а вот все его интеллигентские выкрутасы нет. Честнее надо быть. Определись, за кого ты: за тех или за этих. А он ни вашим ни нашим. Таким нельзя доверять. А вообще я свою позицию не скрываю, хожу на митинги, не боюсь, как некоторые. За правое дело я не прочь и пострадать. Лишь бы недолго, – снова хохотнул он.
– Понятно. А Травкина знаете?
– Нет. О таком не слышал, – поспешно ответил Харя.
– Что вы делали вчера вечером?
– В бане был. С друзьями.
– Ясно. Больше вопросов пока нет. И как там у вас говорят: пламенный привет оппозиции!
– Вот этот – самый подозрительный! – сказал Ватсон, когда дверь за Харей захлопнулась.
– Да, этот человек явно имеет не одно лицо. Но иначе и не сделать ту карьеру, которую он замыслил.
– Какую карьеру? – не понял Ватсон.
– Наверняка он готовится к выходу на политическую арену как оппозиционер. Создаст какую-нибудь партию, если уже не создал. Будет играть роль борца за справедливость и за чаяния простого народа. Того, кто знает все стороны жизни, и бедность, и тюрьму. И, конечно, начнет лоббировать интересы своих спонсоров. За всем этим стоят большие деньги. Даже арест пойдет ему на пользу. Если его арестуют, лучшей бесплатной рекламы и придумать нельзя. Ему, несомненно, обещано, что его или оправдают, или срок дадут минимальный и по УДО отпустят. Зато он сразу обретет статус жертвы режима и борца за справедливость. Впрочем, это, конечно, не относится к поджогу в соборе. За это можно загреметь всерьез и надолго, и никто не поможет.
5
На следующее утро Ватсон, проснувшись раньше обычного, с удивлением увидел на кухне Холмса с ноутбуком, в окружении пустых кофейных чашек.
– Не ложился? Размышляешь, кто из вчерашней троицы устроил этот гнусный поджог? – спросил Ватсон, переставляя чашки со стола в раковину.
– Нет. Анализирую информацию. Волков прислал по моей просьбе кое-какую статистику. Знаешь, с этими поджогами все не так просто, – потягиваясь и зевая, произнес Холмс. – Сейчас я спать, а вечером съездим в одно местечко.
– Черт-те что. Никакого режима, – ворчливо прокомментировал доктор поведение друга, но тот уже закрывал за собой дверь в спальню.
Выспавшись, Холмс сообщил, что они едут «на куличики».