Список немыслимых страхов: читать начало книги онлайн

Отчим поворачивает ко мне голову, и глаза у него округляются, словно он только сейчас вспомнил о моем существовании. Он кивает, и наконец мне позволено выйти из столовой.

Поднимаясь по лестнице, я чувствую, как ложь огнем жжет мне язык.

Глава 10

Едва я забираюсь в постель, в дверь стучат. Я только что запечатала заново письмо для Беатрис и добавила его к приготовленной к отправке почте. Мне пришлось его вскрыть, чтобы вкратце дописать, что женщина, которую я встретила возле пляжа, на самом деле Мэри Маллон, а еще рассказать о знакомстве с отчимом. В комнату входит мама, она несет что-то в руках. Но рассмотреть вещь я не успеваю: она убирает ее в карман.

– Давай поговорим? – спрашивает она, и я киваю в ответ.

Я не забыла принести в комнату коробок спичек – неядовитых, безопасных спичек, которыми зажгла масляную лампу у двери. От крохотного огонька в лампе на мамином лице пляшут длинные тени, когда она проходит через стылую комнату и присаживается на краешек кровати. По ее взгляду и легкому прикосновению руки к моему лбу, чтобы убрать волосы, я понимаю, что мама больше не сердится на меня.

Это было предсказуемо. Мы ссоримся. Расходимся. Затем теряем весь запал и миримся. Вот только сейчас мы застряли на этом ужасном острове, и я предчувствую, что грядет новая буря, из-за которой мы еще больше отдалимся друг от друга.

– Я понимаю, что последние несколько дней выдались для тебя непростыми, – говорит мама. – Да и для меня тоже. Но мы должны взять себя в руки. И дать себе время привыкнуть к Норт-Бразеру. И к Алвину. Уверена, как только ты узнаешь его поближе, вы подружитесь.

Я прикусываю язык: меня так и подмывает спросить, почему мама так в этом уверена – ведь она и сама его толком не знает. Она рассказывала мне, как познакомилась с ним на собрании суфражисток, а это случилось всего-то несколько месяцев назад. Он подошел подписать петицию, написанную суфражистской ассоциацией, в которой состоит мама, и они разговорились. И договорились поужинать в кафе на следующий день. Встречи суфражисток всегда доставляли неприятности. Мама начала их посещать после папиной смерти, и порой она являлась домой с лентой, повязанной через плечо, и плакатами, на которых значилось «ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН» – крупными черными буквами. Два года назад мама даже участвовала в марше суфражисток. Полиция не разрешила его проводить, но женщины все равно шествовали по всему Нью-Йорку. Мама потом с гордостью рассказывала, что их забрасывали мокрыми губками и кусками черствого хлеба, крошки от которого застряли у нее в волосах.

– Эсси, ты только глянь на эту комнату, – продолжает мама, обводя рукой высокий потолок, изысканную мебель и толстые, мягкие, теплые одеяла. – Неужели ты не видишь, насколько удобнее нам здесь будет?

Конечно вижу, но подозреваю, жизнь наша значительно укоротится.

Мама вздыхает.

– Прости, что назвала тебя вчера эгоисткой. И за остальное тоже. На нашу долю и без того выпало много тягот. Твой папа умер. Мне от этого было… грустно.

Я морщусь и отворачиваюсь, пытаясь прогнать мысли, но от упоминания папы у меня больно сжимается сердце. И голову, без всякого предупреждения, заполоняет поток воспоминаний. Я слышу звон серебряного колокольчика. Вижу исхудавшее лицо лежащей в постели мамы. Мне до смерти хочется оказаться в комнате одной, достать мой список и найти в нем слова, чтобы успокоиться, но мама тянется ко мне и берет за руку, которую я выпростала из-под одеяла. И продолжает говорить.

– Ты всегда с трудом приспосабливалась к переменам, будь то к лучшему или к худшему. А за последние три года много чего изменилось. – Мама делает вдох. – Неужели ты не понимаешь, что нынешняя перемена – к лучшему? Неужели не видишь, что я люблю его?

Я вскидываю взгляд и смотрю маме в глаза, на ее лицо, такое серьезное, но полное надежды, и не выдерживаю:

– Неужели ты не видишь, что мы в опасности?

Мама медленно улыбается.

– Ты заработаешь язву к одиннадцати годам с такой мнительностью.

– На карантинном острове должны жить только те, кто болеет. Здесь небезопасно.

– Некоторые люди из персонала Норт-Бразера живут здесь десяток лет, а то и дольше, – и ничего, живехоньки, как я погляжу, – возражает мне мама. – Если бы ты поехала со мной на экскурсию по острову, то узнала бы об этом.

Я хмурюсь и уже раскрываю рот, чтобы напомнить ей, что вообще-то она меня на эту экскурсию не пригласила, но мама не дает мне вставить и слова.

– Волноваться не о чем. Алвин принимает все меры предосторожности. Он учился в престижном заведении в Германии, а ты же понимаешь, что немцы давным-давно обогнали нас в изучении медицины?

Я закатываю глаза.

– Алвин стал превосходным специалистом в своей области еще до иммиграции в Америку. Так что я нисколько не сомневаюсь, что больница Риверсайд – это пример стерильности и передовых методов лечения, даже с нехваткой персонала, как он говорит. А тем более если сравнить эту больницу с теми заведениями, в которых я ухаживала за пациентами, где летом людей размещали на крыше, а зимой укладывали по шестеро на одну койку. Когда Алвин сегодня сказал, что больница переполнена… – Мама запинается и качает головой.

– Есть и другие опасности, – говорю я, бросая взгляд на закрытое окно. – Это место опасно не только из-за болезней.

Мама опускает голову, очевидно пытаясь сдержать усмешку.

– Из-за чего же тогда?

– Вчера ночью я видела доктора Блэкрика вместе с полицейскими.

К моему облегчению, мама уже не выглядит такой веселой.