– Фу, черт! – Бьёрн вытирает с подбородка соус беарнез. – Я же ем.
– Ты сам спросил.
Бьёрн ополаскивает рот пивом. На его лице гримаса отвращения. Он берет столовые приборы, но они повисают в воздухе.
– Сорян, – усмехается Юэль.
– Все нормально. – Бьёрн сосредоточенно вырезает кусочек из середины пиццы. – Просто было тяжело видеть маму в таком месте. Тебе, наверное, тоже так казалось поначалу?
Юэль кивает. Мама переехала в «Сосны» почти месяц назад, но кажется, что прошло гораздо больше времени.
– Ясное дело, – соглашается он.
Как быстро он забыл, каково было приехать туда с мамой в первый раз! Как он сомневался, правильно ли поступает! И тогда мама явно была не в себе. Не то что сегодня.
– Остальные ведь совсем ку-ку, – говорит Бьёрн. – Ты видел ту, с мягкой игрушкой?
– Виборг? Да, – кивает Юэль.
– И безногого старика, который сидел перед телевизором в инвалидной коляске, с которой свисал мочеприемник. Черт, оказаться там просто кошмар! – И Бьёрн вздыхает.
Потом он откладывает приборы, перепачканные тестом и соусом.
Юэлю кусок в горло не лезет. Он делает глоток пива. По саду проносится ветер. Юэль уже успел забыть, как любит здешний воздух в такие вечера, как сегодня. Прохладный, соленый, настоянный на хвое.
– Слушай, – говорит он. – Что ты помнишь о папе?
Бьёрн вопросительно смотрит на брата.
– Мы же никогда о нем не говорили, – продолжает Юэль. – Каким он был?
– Что ты хочешь знать? – спрашивает Бьёрн.
Он из таких, кто мог бы вернуться оттуда и захватить мамино тело?
– Да все! – восклицает Юэль.
Бьёрн вздыхает. Кажется, вопрос его раздражает, и Юэль понимает, что спрашивать надо было после еще нескольких бутылок пива.
– Я же тоже был маленьким, – медленно произносит Бьёрн, и Юэль понимает, что брат не разозлился. Он просто подбирает правильные слова.
Это наш первый взрослый разговор.
– В памяти остались только какие-то проблески, – продолжает Бьёрн. – Однажды мы с ним рыбачили, когда были в отпуске на севере, в Онгерманланде. На реке. Кажется, мама тогда была беременна тобой. Я немного помню поездку на машине туда. Мы переночевали где-то по пути, и я думал, что гостиницы – это очень здорово.
Юэль кивает. Он видел старые выцветшие фотографии. У мамы длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Кажется, она часто смеялась. Живот недавно стал заметен, но не настолько, чтобы сторонний наблюдатель мог быть уверен в том, что она беременна. У Бьёрна совсем светлые локоны, он скачет вокруг в комбинезоне. Папа смотрит прямо в камеру, в зубах зажата сигарета, пальцы липкие от рыбьей крови.
Это семья, частью которой Юэль никогда не был. И едва ли есть фотографии, сделанные после папиной смерти.
– Но каким он был? – спрашивает Юэль, доставая новую сигарету из пачки в кармане.
Он закуривает. Медленно выдыхает после первой затяжки. Ждет.
– Я почти не помню, и это самое ужасное, – отвечает Бьёрн. – Но я должен… Должно быть, раньше он был отличным отцом, потому что я помню, как разозлился, когда он больше не захотел со мной играть. Он ушел с работы и только и делал, что лежал в постели. И мне пришлось помогать маме с тобой, когда он спал днем. Мы обычно были на улице, чтобы его не беспокоить.
Юэль поворачивается на стуле, оглядывает сад. Пытается вызвать в памяти какое-нибудь воспоминание, но ему это не удается.
Наверное, для Бьёрна это было сумбурное время. Младший брат захватил все внимание родителей. Папа сильно изменился. И мама обессилела от усталости с больным мужем и двумя детьми, о которых надо заботиться.