Юэль смотрит прямо на нее. Не хочет видеть гостиную у нее за спиной. Дверь в мамину спальню приоткрыта.
Ему показалось, что раньше этим вечером он слышал звуки, идущие оттуда.
– Мне жаль, что тебя в это втянули, – говорит он. – То есть я, может, и заслуживаю, чтобы мама набрасывалась на меня… Но ты ведь не имеешь к этому отношения.
Юэль растерян – в глазах Нины сверкает злоба.
– Ты действительно не понимаешь? Когда ты уехал, я просто исчезла. Бросила ее после всего, что она для меня сделала.
Он молча смотрит на нее.
– Моника была мне как мать, – продолжает Нина. – Мне есть за что ее благодарить. Но я никогда этого не делала. И теперь она мстит.
Сквозь взрослую Нину Юэль видит Нину-подростка. Словно два слоя лежат один на другом.
– Ты чувствовала себя настолько виноватой? – спрашивает он.
– Да. Конечно.
– Прости. Я не знал.
– Да, не знал. Ты не понимал тогда и никогда не поймешь. Ты всегда воспринимал свою мать как должное.
– Нина…
– Если бы в Стокгольме не сложилось, ты всегда мог вернуться домой… к Монике… А мне было некуда возвращаться.
В голосе Нины больше не слышится злобы. Скорее, задумчивость. Будто она осознает все это в тот момент, когда произносит эти слова.
Но теперь Юэль злится:
– Я не мог вернуться. Если ты не заметила, то знай: ничего у меня не сложилось, и я здесь почти не появлялся, потому что не хотел, чтобы во мне видели гребаного лузера…
– Но я была лузером. По-настоящему. Ты никогда не понимал, что этим-то мы и отличались. – Нина снова сбивается, беспомощно смотрит на Юэля. – Я понимаю, что здесь тебе было очень тяжело, люди тут жутко недалекие, но вместе с тем я чувствую… С тобой вечно сюсюкались, совали тебе в руку ведерко и лопатку… и все такое. У тебя здесь все было надежно, даже если ты этого не хотел. Тебе никогда не пришлось бы оказаться на улице, ты мог вернуться домой. А у меня такой роскоши не было.
Юэль открывает рот, чтобы ответить, но не знает, что сказать, и закрывает его снова.
Они смотрят друг на друга.
– Ты и правда только что сказала про ведерко и лопатку?
Нина хихикает:
– Похоже на то. Не знаю, откуда это взялось. Я даже не знаю, о чем говорю. Это было неправильно.
– Тебе не надо чувствовать вину перед мамой, – говорит Юэль.
Нина отводит глаза:
– Наплевать. Это уже не важно.
Теперь стало так много того, что Нина считает неважным. Она отстраняется. Как и Юэль. Только другими методами.
В возникшей тишине он косится на дверь в мамину спальню. Там пусто. И лампы горят не мигая.
Он понимает, что всегда думает об этой комнате как о маминой спальне, но когда-то это была их общая с папой спальня.
Папа.