Читать книгу «Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее» онлайн.

- В чем же вы нас обвиняете? - засмеялся Репин.

- А в том, Илья Ефимович, - отвечал ему очень серьезно Третьяков, - что вы самовольно сделали исправление на трех картинах, не принадлежащих вам.

- Разве это к худшему?

- Да, по-моему, к худшему. Лицо бывшего ссыльного мне не нравится. А ведь это же не мои картины, это всенародное достояние, и вы не имели права прикасаться к ним, хоть вы и автор.

- Ну, хорошо, хорошо. А в чем вы обвиняете вот их? - спросил Репин, показывая на нас.

- А в том, что они допустили вас к картинам. Они - ответственные хранители… Вы не имели права переписывать чужие картины, а они неправы, что допустили вас к поправкам.

- Значит, здесь для нас Сибирью пахнет? - пошутил Репин. - Вот уж, действительно, не ждали.

Он хотел отделаться шуткой, но Третьяков был очень строго настроен. С тех пор он очень боялся давать Репину поправлять его собственные картины. Когда у Репина был куплен портрет Л. Н. Толстого, Третьякову показалось, что у Толстого очень румяное лицо. Особенно лоб. Лоб совершенно красный.

- Будто он из бани! - недовольно говорил Павел Михайлович.

И все допрашивал нас:

- Вы видели Толстого. Не такой же у него румяный лоб?

- Да, - говорим, - лоб не такой румяный.

- Ну вот, и мне так кажется. Придется исправить.

- Сказать Илье Ефимовичу? - спросил я.

- Ни в коем случае! Он все перекрасит и, может быть, сделает хуже.

Ходил он вокруг портрета с месяц и, наконец, однажды приказывает мне:

- Принесите-ка краски, масляные и акварельные. У меня всегда имелся ассортимент красок.

Несу палитру, Третьяков берет самую маленькую кисточку и начинает убавлять красноту на портрете Толстого. Румянец на лбу был залессирован. Так портрет и остался, поправленный Третьяковым.

Дружба и почтение у него, конечно, к художникам великие были, но картины он выбирал очень строго и не брал, что ему не нравилось, хотя и очень любил иного художника. У Верещагина он, например, купил все его туркестанские и индийские этюды и часть вещей из войны 1877 - 1878 годов, а московские - о нашествии Наполеона - купить не захотел, потому что считал их слабыми. [61]

Деньги вперед под картины не давал художникам. Но в случае нужды помогал. Помогал, например, художнику Федору Васильеву, когда тот заболел. Иногда и «прижимал», как говорили художники. Вот понравилась ему картина, а он сделает вид, что к ней равнодушен. И только потом, осмотрев другие картины, спросит:

- А это в какой цене пойдет?

Если художник запрашивал слишком много, Третьяков торговался, убеждал сбавить цену, доказывая, что картина пойдет в народный музей. Обычно художники соглашались, и тогда Павел Михайлович считал их участниками в создании всенародного музея, так и говорил им об этом.

А уступали художники потому, что тогда попасть в Третьяковскую галерею имело большое значение. Если про художника говорили: «Его картины есть в Третьяковской галерее», - значит, художник высокого класса. И художники гордились этим, а некоторые и чванились.

Вот чванливых Павел Михайлович не любил. Был, например, художник П. Ф. Яковлев. [62] У него Третьяков приобрел две картины: «Градобитие» и «Пожарище». Картины неплохие. Затем Яковлев написал картину «Право сильного» и выставил ее в отдельном зале. На выставке своей он устроил широкую рекламу и в рекламе отметил: «Две картины этого художника имеются в галерее Третьякова». Как водилось тогда, он прежде всего пригласил Третьякова посмотреть картину. Тот приехал и, увидев рекламу, нахмурился и рассердился. Яковлев ждал, что Третьяков купит картину, а он и не заикнулся о покупке, даже, напротив, вернувшись домой, приказал снять с экспозиции в галерее картину Яковлева «Градобитие», забить в ящик и отправить в Вильну, в школу живописи, где директором был его друг художник Трутнев. [63] Мы сняли картину с экспозиции, забили в ящик и отправили. Так же хотел он распорядиться и с другой картиной - «Пожарище», - но прошло несколько дней, и он ее оставил у себя, хоть мы и долго боялись за ее участь. А после о Яковлеве и слышать не хотел.

Все художники понимали, что, продавая картины Третьякову, они продают их в народный музей, а поэтому некоторые снижали цену сильно. [64] Верещагину, например, американцы предлагали гораздо больше денег за его картины, чем Третьяков, а он все-таки отдал их Третьякову. И Виктор Васнецов тоже уступал картины по более дешевой цене, чем ему давали другие меценаты.

Конечно, большое значение тут имела и личная дружба Павла Михайловича с художниками.

Мало было художников, с которыми Третьяков не дружил. И если он не ладил с художником, то по серьезным поводам. Не признавал он, например, Семирадского. [65] В то время этот художник пользовался в России очень большим успехом, а Третьяков не хотел купить ни одной его картины.

- Почему же у вас нет Семирадского? - спрашивали часто Третьякова.

И он отвечал:

- Семирадский свою лучшую картину подарил городу Кракову. Значит, он считает себя у нас иностранцем. Как же я буду держать его в русской галерее?